Глава 1. Причины голода в Украине в 1932 г.
Длительное время руководство Советского государства либо скрывало сам факт разразившегося голода, либо преуменьшало его масштабы. Лишь в конце 80-х годов ХХ века стали открываться советские архивы, и многие документы, в том числе статистические материалы по смертности в СССР за первую половину 1930-х годов, итоги Всесоюзной переписи 1937 года, стали доступны для анализа ученых.
Как известно, сильнее всего связанные с голодом трагические события затронули Украину, где они расцениваются как одна из самых значительных трагедий ХХ века. В память о жертвах этого страшного голодомора 25 ноября 2002 года на Украине отмечался День памяти жертв голода и политических репрессий в соответствии с ранее опубликованным Указом Президента Украины от 7 февраля 2002 года «О мероприятиях в связи с 70-й годовщиной голодомора в Украине».
Из письма генерального секретаря ЦК КП(б)УС.Косиора Сталину (25 апреля 1932 г.): "...У нас есть отдельные случаи и даже отдельные села голодающих, однако это лишь результат местного головотяпства, перегибов, особенно в отношении колхозов. Всяческие разговоры о “голоде” на Украине надо категорически отбросить…"
В условиях нараставшего массового голода 27 декабря 1932 года было принято постановление о введении в СССР паспортной системы для всех граждан, за исключением крестьян. В результате в селах люди умирали от голода, не имея возможности спастись бегством из голодающих районов и вообще из деревни на законном основании.
Меньше чем через месяц после ведения паспортной системы, 22 января 1933 года Сталин и Молотов направили партийным, советским и карательным органам ряда районов страны не имеющую прецедента директиву, в которой отмечалось, что на Украине и Кубани начался массовый выезд крестьян в центрально-черноземный район, на Волгу, в Московскую и Западную области, в Белоруссию. Органам власти предписывалось не допускать массового выезда крестьян в другие районы, а «пробравшихся на север» немедленно арестовывать и после того, как будут выявлены контрреволюционные элементы, выдворять на места их прежнего жительства.
К началу марта 1933 года, по данным ОГПУ, было задержано 219,5 тысячи человек, из которых 186,6 тысячи были возвращены, а остальные привлечены к судебной ответственности. В дальнейшем закрепощение крестьян было продолжено, и 17 марта 1933 года, в самый разгар голода, было принято постановление ЦИК и СНК СССР, согласно которому выход из колхоза допускался только с разрешения администрации на основе оргнабора рабочей силы. Помимо этого принимались меры и полицейского характера. Территории, пораженные голодом, окружались войсковыми кордонами, и население не выпускалось за их пределы.
Усилия властей дали свои результаты. Если до конца 1932 года люди еще как-то справлялись со все ухудшавшимся положением, то с наступлением нового года и введением новых жестких государственных ограничений беда превратилась в катастрофу. С февраля 1933 года начался колоссальный рост смертности.
Голод 1932—1933 гг. для украинцев был тем же, чем нацистский геноцид для евреев или резня 1915 г. для армян. Эта трагедия, масштабы которой просто невозможно осознать, нанесла нации непоправимый удар, социальные, психологические и демографические последствия которого дают знать о себе и сегодня. Она же бросила черную тень на “победы” советской системы и методы их достижения.
Самое ужасное в голодоморе 1932—1933 гг. - то, что его можно было избежать. Сам Сталин заявлял: “Никто не может отрицать, что общий урожай зерна 1932 г. превышает 1931”. Как отмечают Роберт Конквест и Богдан Кравченко, урожай 1932 г. всего лишь на 12 % был меньше средних показателей 1926—1930 гг. Иначе говоря, продуктов хватало. Однако государство систематически изымало большую их часть для собственных нужд. Несмотря на просьбы и предупреждения украинских коммунистов, Сталин поднял задание по хлебозаготовкам в Украине на 44 %. Его решение и та жестокость, с какой оно выполнялось, обрекли миллионы людей на смерть от искусственно созданного голода.
Молотов на политбюро ЦК КП(б)У 30 октября 1932 г. информировал, что обязательства Украины уменьшаются на 70 млн. пудов и устанавливается окончательный хлебозаготовительный план в объеме 282 млн. пудов, в том числе по крестьянскому сектору — 261 млн. Иными словами, у крестьян требовалось изъять столько же, сколько уже было заготовлено с июня по октябрь. Срыв заготовок объяснялся отсутствием не хлеба, а борьбы за хлеб. И действительно, борьбы не было. Партийные, советские и хозяйственные работники, которых почти в полном составе бросили на хлебозаготовки, видели собственными глазами трагизм ситуации. Многие из них не могли оставаться лишь винтиками бездушной государственной машины. Сталин на январском (1933г.) объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) прямо обвинил местные кадры в саботаже: “Наши сельские коммунисты, во всяком случае большинство из них... начали бояться того, что крестьяне не догадаются придержать хлеб для вывоза его потом на рынок по линии колхозной торговли и, чего доброго, возьмут да и сдадут весь свой хлеб на элеваторы”.
Наглядным свидетельством полного равнодушия режима к людским жизням, приносимым в жертву его политике, стала серия мер, осуществленных в 1932г. В августе партийные активисты получили право конфисковать зерно в личных крестьянских хозяйствах; тогда же был принят снискавший дурную славу закон “о трех колосках”, предусматривавший смертную казнь за кражу “социалистической собственности”. Любой взрослый и даже ребенок, пойманные хотя бы с горстью зерна возле государственного амбара или колхозного поля, могли быть казнены. При смягчающих обстоятельствах подобные “преступления против государства” карались десятью годами лагерей. В ноябре Москва приняла закон, по которому колхоз не мог выдавать крестьянам зерно, пока не был выполнен план сдачи хлеба государству(1 января 1933 г.). В нем в частности, говорилось:
«Предложить ЦК КП(б)У и СНК УССР широко оповестить через сельсоветы колхозы, колхозников и трудящихся единоличников, что:
а) те из них, которые добровольно сдают государству ранее расхищенный и скрытый хлеб, не будут подвергаться репрессиям;
б) в отношении колхозников, колхозов и единоличников, упорно продолжающих укрывать расхищенный и скрытый от учета хлеб, будут применяться строжайшие меры взыскания, предусмотренные постановлением ЦИК и СНК СССР от 7 августа 1932 г. (об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной социалистической собственности).
Секретарь ЦК ВКП(б) И. Сталин»
Голод 1933 года не просто охватил огромные территории с населением в десятки миллионов человек. Он повсеместно приобретал крайние формы, по всей стране смерть от голода стала обычным явлением. Казалось, что скрыть трагедию такого масштаба было невозможно.
Но не было такой задачи, какой не могла бы решить советская статистика и советская пропаганда. В вышедшей всего три года спустя после катастрофы книге утверждалось, что если что и задерживает понижение смертности, так это капитализм, о чем «говорит и сравнение с СССР, в котором смертность падает быстрее, чем в капиталистических странах. Так, смертность в 1933 г. составляла в процентах к 1913 г. по данным ЦУНХУ: СССР — 56,0; Германии — 74,4; Англии и Уэльсе — 89,1; Франции — 89,3; Японии — 91,8.
Понятно, что в СССР все имеющиеся данные об истинном положении вещей были засекречены. Но, кроме того, далеко не все данные имелись даже и в органах государственной статистики. К концу 1920-х годов еще не все территории СССР были охвачены регулярной регистрацией рождений и смертей, а репрессии и голод 1929–1933 годов разрушили во многих регионах даже существовавшую несовершенную систему учета. Поэтому всем исследователям масштабов и демографических последствий голода приходится опираться на неполные, отрывочные данные. Впрочем, и эти данные говорят о многом.
В архивах сохранились помесячные сведения о числе зарегистрированных смертей по некоторым территориям. В них, конечно, тоже отразился недоучет смертей, но все же по этим сведениям можно твердо судить о том, что общее повышение смертности, начавшееся с 1929 года, в 1933 году превратилось в резкий взрывоподобный рост, который продолжался до лета 1934 года, то есть до нового урожая. Так, в Киевской и Харьковской областях, по которым имеются такие сведения, в весенне-летние месяцы 1933 года смертность сельского населения выросла более чем в 6 раз при сравнительно небольшом подъеме смертности горожан. Тысячи трупов, которые подбирали на улицах городов, были трупами крестьян, тщетно искавших спасения в относительно более сытых городах. На станциях бригады работников ГПУ проверяли багаж пассажиров и конфисковали продовольствие, которое крестьяне приобрели за большие деньги или обменяли на ценные вещи в соседних с Украиной местностях, чтобы привезти голодающим семьям.
Некоторые села заносились на “черную доску”. В этих селах крестьяне лишались права на выезд, и если в селе не было запасов продовольствия, население вымирало. В частности, на Днепропетровщине большое село Гавриловка Межевского района вымерло полностью, село ВербкиПавлоградского района — наполовину. Под общим руководством чрезвычайной хлебозаготовительной комиссии Молотова отряды партийных активистов в поисках хлеба обшаривали каждый дом, взламывали полы, залезали в колодцы. Даже тем, кто уже пухнул от голода, не разрешалось оставлять себе зерна. Люди, не выглядевшее голодными, подозревались в припрятывании продуктов. Обращаясь к событиям того времени, один из партийных активистов так обрисовывал мотивы своих действий: “Мы верили в мудрость Сталина как руководителя... Мы были обмануты, но мы хотели быть обманутыми. Мы так беззаветно верили в коммунизм, что были готовы на любое преступление, если его хоть немного приукрашивали коммунистической фразеологией”.
Распространяясь на протяжении всего 1932 года, голод достиг пика в начале 1933-го. Подсчеты показывают, что в начале зимы на среднюю крестьянскую семью в пять человек приходилось около 80 кг зерна до следующего урожая. Другими словами, каждый член семьи получал для выживания 1,7 кг зерна в месяц.
Оставшись без хлеба, крестьяне поедали домашних животных, крыс, ели кору и листья деревьев, питались отбросами хорошо снабжаемых кухонь начальства. Имели место многочисленные случаи каннибализма. Как пишет один советский автор: “Сначала умирали мужчины. Затем дети. Последними умирали женщины. Однако еще перед смертью многие сходили с ума, теряли человеческий облик”. Несмотря на то, что вымирали уже целые села, партийные активисты продолжали отбирать зерно. Один из них, Виктор Кравченко, позднее писал: “На поле битвы люди умирают быстро, их поддерживают товарищи и чувство долга. Здесь я увидел людей, умирающих в одиночестве, постепенно, умирающих страшно, бесцельно, без надежды, что их жертва оправданна. Они попали в капкан и остались там умирать от голода, каждый у себя в доме, по политическому решению, принятому где-то в далекой столице за столами совещаний и банкетов. Не было даже утешения неизбежности, чтобы облегчить этот ужас... Невыносимее всего был вид маленьких детей, у которых высохшие, как у скелета, конечности свисали по сторонам, раздувшихся живот”. Голод стер с их лиц все признаки детства, превратив их в измученные кошмарные видения; только в их глазах оставался отблеск далекого детства”.