3. Два историка – две школы петербургских историков: Сергей Федорович Платонов и Александр Сергеевич Лаппо-Данилевский

С.Ф. Платонов (1860–1933) и А.С. Лаппо-Данилевский (1863–1919) – виднейшие представители петербургской исторической школы второй половины XIX – начала XX века. Представляя, согласно классификации Е.А. Ростовцева, третье поколение петербургских историков, они наиболее выразительно демонстрировали две ведущие тенденции развития исторического знания на рубеже веков. С.Ф. Платонов олицетворял своим творчеством лучшие традиции и потенциал позитивистского осмысления прошлого. А.С. Лаппо-Данилевский стоял у истоков парадигмального поворота, с характерным для начала XX в. поиском новых теоретико-методологических оснований для понимания и объяснения исторического процесса. Соединив идеи оппозиционных по отношению к позитивизму философских доктрин неокантианства, философии жизни, феноменологии, историк разработал свою систему методологии истории.

Оба историка оказались в центре интенсивного схоларного процесса, охватившего российскую историческую науку на рубеже XIX-XX столетий. Выступая знаковыми фигурами российской исторической науки данного времени, каждый из них привлекал внимание историографов своим индивидуальным творчеством и драматизмом судьбы в науке³⁹⁹.

Теоретико-методологическое различие во взглядах двух сверстников – выпускников историко-филологического факультета Санкт-Петербургского университета, определившее специфику созданных ими научных школ, предопределило несовпадение их путей в науке. Установление расхождений во взглядах и методологиях ученых-современников, формировавшихся в стенах одного университета и в одной историко-научной среде, представляет особый интерес, поскольку позволяет уловить уникальность творческой личности и результатов ее деятельности. Это дает основание рассматривать путь в науке двух историков на основе сопоставления их научных биографий.

О

Начало пути

ба историка начинают свое профессиональное становление в студенческие годы, заявив о себе как перспективных в будущем ученых: тот и другой получили статус магистрантов кафедры русской истории. Студенческие годы С.Ф. Платонова (1878-1882) пришлись на последний период активной деятельности К.Н. Бестужева-Рюмина, ставшего руководителем его кандидатского сочинения и магистерской диссертации. А.С. Лаппо-Данилевский учился в университете в следующее четырехлетие (1882-1886). Формально его руководителем становится Е.Е. Замысловский, специализировавшийся по истории XVII века. Некоторая возрастная разница двух историков не мешает считать их современниками-сверстниками, жившими в одной исторической эпохе и находившимися в едином пространстве, общей атмосфере научной жизни и схожих обстоятельствах научной деятельности. Тем не менее, их творческие пути, способы осмысления ими истории, их вопросы к ушедшей реальности, определявшие и актуализировавшие интерпретации ими прошлого, существенно различались. Известный феномен многообразия петербургских школ историков, включавших, кроме схоларных консолидаций историков-«всеобщников», школы двух ведущих историков-«русистов» – С.Ф. Платонова и А.С. Лаппо-Данилевского – делает актуальным сопоставительный анализ профессиональных путей ученых и их творческих обликов. Это дает возможность приблизиться к ответу на вопрос о природе различий интеллектуально-мыслительной составляющей научной деятельности людей, которые при относительно равных условиях формируются как несовпадающие типы научных активистов.

«Заглянем» в детские и отроческие годы наших героев, когда закладываются важнейшие культурно-психологические характеристики и мировоззренческие черты личности. Их несколько разделяло происхождение: С.Ф. Платонов вышел из семьи, имевшей разночинный статус (отец историка – типографский служащий – получил университетское образование, в 1878 г., дослужившись до должности управляющего типографией Министерства внутренних дел, он получил дворянский титул), А.С. Лаппо-Данилевский принадлежал к состоятельному дворянскому роду. Его отец в 70-е г. XIX в. занимал высокий пост – являлся вице-губернатором Таврической губернии; семья поселилась в Симферополе, где прошли гимназические годы историка.

Интерес к области гуманитаристики и истории, как у Платонова, так и у Лаппо-Данилевского начал формироваться в отроческие годы. Платонов в качестве первого педагога, привившего ему любовь к русской литературе и истории через произведения А.С. Пушкина и Н.М. Карамзина, называет своего отца. В 16 лет, перенеся тяжелую форму тифа, он одновременно пережил своего рода интеллектуальный кризис: «путеводным маяком» для него стал «университет – сокровищница гуманитарных знаний, образующих характер и осмысляющих жизнь». Этому содействовало пребывание после болезни (для «отдыха и поправки») в семье московских родственников. Здесь он оказался в атмосфере культурных интересов своей старшей родственницы Е.Н. Калайдович, находившейся, в свою очередь, «под влиянием московского университетского круга». С этого времени Москва, с которой семья Платоновых была связана коренным родством и проживала до 1869 г., Московский университет займут важное место в системе культурных и научных приоритетов историка. Вернувшийся после московской поездки в петербургскую гимназию молодой Платонов уже живо интересуется авторами научных работ по истории и социологии далеко не из рекомендательных списков для гимназистов. В последний год гимназического обучения он знакомится с сочинениями Тэна, Льюиса, Милля, Бюхнера. Не последнюю роль в формировании творческих способностей будущего историка сыграл гимназический преподаватель русской словесности В.Ф. Кеневич, заметивший склонность к поэтическому творчеству и ориентировавший его к поступлению на историко-филологический факультет. В Петербургский университет студент Платонов вошел, преисполненным интересом к русской литературе, но в его стенах его «увлекли» профессора истории и юриспруденции ⁴⁰⁰.

Отроческие годы Лаппо-Данилевского прошли под влиянием педагогических забот матери – Натальи Федоровны, урожденной Чуйкевич. Чтение, изучение иностранных языков, музыкальные занятия под руководством матери, прекрасно владевшей музыкальным мастерством (фортепьяно), заложили основу постижения будущим историком высокой культуры. Александр Сергеевич обладал незаурядными музыкальными способностями: в совершенстве играл на фортепьяно, пробовал себя в качестве композитора. В симферопольской гимназии одаренность ученика и семейное воспитание подкреплялись творческим отношением к преподаванию учителей. Среди них большое значение для гимназиста Лаппо-Данилевского имел учитель истории Ф.Ф. Лашков, с большим увлечением занимавшийся изучением древней истории Крыма. Под его влиянием у будущего историка сформировался интерес к археологии, античности и серьезным исследованиям в этой области. В гимназии он основательно изучил книгу Дж. Грота «История Греции». Впрочем, способности Лаппо-Данилевского в одинаковой мере проявлялись во всех областях изучаемых предметов. В гимназии он особо выделял математику, интерес к которой он сохранит на всю жизнь и передаст его своему сыну, в будущем известному математику⁴⁰¹. Уже в гимназические годы он проявил особое внимание к области философии. Имена Платона, Аристотеля, Цицерона, Монтескье, Вольтера, Канта и многих других, ему были известны по их философским сочинениям. В юношеский период Александр Сергеевич испытал влияние взглядов Н.К. Михайловского. Идеи известного мыслителя и публициста оказывали воздействие и в последующий период его жизни и деятельности. Публицистика Михайловского, считают биографы историка⁴⁰², явилась источником его юношеских дневниковых записей о ценностных установках молодого человека. Определяя для себя перспективы жизни, он выделил два основных понятия, ставших ориентирами его научной и жизненной судьбы – «понятие истины и понятие правды». Усвоение этих двух понятий, олицетворявших, по его мнению, взаимодействие «логической мысли» и «нравственного чувства», дает возможность человеку понять свое место в мироздании. Человека он рассматривал как атомарную частицу вселенной, мировой жизни. Исходя из такого масштаба видения смысла человеческой жизни, А.С. Лаппо-Данилевский с молодых лет определял собственные жизненные задачи, стремясь к достижению высокого предназначения и гармоничному сочетанию истины и правды на своем жизненном пути. Он формировался как очень цельная личность, рано усвоив мысль о том, что познать мир прошлого можно, только опираясь на все богатство существующих знаний, включающих сферы естественно-научных и гуманитарных отраслей.

Талантливый юноша окончил гимназию с золотой медалью и поступил на историко-филологический факультет Петербургского университета, где раскрылись его незаурядные способности к научно-познавательной деятельности в области исторического знания.

С

Студенческие годы: учителя, первые научные опыты

туденческие годы С.Ф. Платонова и А.С. Лаппо-Данилевского пришлись на период активного развития кафедры русской истории Петербургского университета, которой руководил профессор К.Н. Бестужев-Рюмин. В это время кафедра пополняется новыми членами и учениками Бестужева-Рюмина.⁴⁰³ В рамках деятельности этой кафедры происходило становление Платонова и Лаппо-Данилевского – представителей нового поколения русских историков. Оба они сосредоточили свои интересы на русской истории, хотя испытали влияния профессоров и других специальностей. Например, Платонов, признавшись в наибольшем влиянии на него Бестужева-Рюмина, называет своим учителем и профессора-правоведа А.Д. Градовского, а также профессора-византиниста В.Г. Васильевского. Последнего он высоко ценил за способность передавать своим ученикам «ученый метод и технику», благодаря чему студенты-историки «вступали в самый процесс ученого исследования и творчества и начинали понимать завлекательную прелесть успешного научного труда»⁴⁰⁴. К своим учителям Платонов причислил и московского профессора В.О. Ключевского, о котором был много наслышан от московских родственников и знакомых, и труды которого внимательно изучал. Сравнивая характер различных влияний на процесс своего научного становления, Платонов резюмировал: «В отношении метода и техники я целиком следовал Васильевскому; в понимании же смысла и содержания русского исторического процесса я испытывал на себе влияние лекций и монографий В.О. Ключевского»⁴⁰⁵. В более раннем варианте своих воспоминаний Платонов говорил, что «вся прелесть таланта Ключевского» раскрылась перед ним при целостном взгляде на весь комплекс его сочинений. Сергея Федоровича при этом привлекала не склонность московского профессора к «экономической точке зрения», «а разносторонность и широта исторического понимания и полная независимость (как мне казалось) от корифеев историко-юридической школы, не говоря уже об остроумии и красоте речи»⁴⁰⁶.

Мемуаристика историка дает основание полагать, что студенческий период жизни Платонова прошел в напряженных поисках идеального образа ученого-историка. Он создавался на основе личного опыта общения и знакомств начинающего историка с представителями старшего поколения историков. Портретные зарисовки галереи российских историков, оставленные Платоновым, свидетельствуют, что центральным элементом личностных качеств историков для него являлись научные достоинства их трудов. Их он оценивал в сравнительной ретроспективе и с учетом той новизны концептуальных построений, которая позволяет улавливать передачу научной эстафеты от учителей к ученикам. Тема «учитель-ученик» лейтмотивом проходит в его мемуарных записках: «…в то время как Бестужев звал меня учеником Сергеевича, я уже чувствовал себя учеником Ключевского…. Бестужев всегда определял ученых тем, у кого они учились. Прилагая к себе эту мерку, я мог бы сказать, что я учился сперва у Бестужева и Градовского, а затем у Васильевского и Ключевского…»⁴⁰⁷.

А.С. Лаппо-Данилевский в студенческие годы проявил себя как человек с широким общенаучным кругозором, самостоятельно изучавшим юридические и экономические науки, а также цикл естественнонаучных дисциплин, среди которых особое значение придавал математике. Отмеченный интерес к наукам различного профиля являлся результатом глубокого убеждения молодого историка о целостном характере знаний о мире. Он стремился осознать избранную им историческую науку в контексте системы наук, и этим самым обнаружить не только специфику науки истории, но и уловить возможности использования междисциплинарного научного инструментария, позволяющего историку наиболее эффективно и плодотворно осуществлять познавательные функции в своей области знания.

Демонстрируя политическую индифферентность, он полностью был погружен в сферу интеллектуальной жизни, поставив своей целью служение науке. В одном из писем еще студенческой поры Лаппо-Данилевский писал одному из адресатов о своих идейных «потребностях»: «…хочется быть не только простым добросовестным исследователем, но и ученым, который дает новое освещение не только некоторым проблемам науки, но и основным принципам науки»⁴⁰⁸. Это была та целевая установка, которой историк неукоснительно следовал, и которая привела его, в конечном итоге, к «Методологии истории».

А.С. Лаппо-Данилевский не позиционировал себя в качестве продолжателя кого-либо из профессоров Петербургского университета, не обозначал авторитетного для себя ученого, которого мог бы назвать своим учителем. Официальным его научным руководителем являлся один из видных петербургских историков Е.Е. Замысловский (1841-1896), возглавлявший с 1884 по 1890 г., после отставки К.Н. Бестужева-Рюмина, кафедру русской истории Петербургского университета⁴⁰⁹. На этот период пришлись последние годы студенчества и магистратуры А.С. Лаппо-Данилевского.

Е.Е. Замысловский, обучаясь в университете с 1857 по 1861 гг., слушал лекции по русской истории Н.Г. Устрялова и Н.И Костомарова. На кафедру К.Н. Бестужева-Рюмина в качестве доцента он был приглашен уже в 1869 г. после опыта работы в Александровском лицее и Историко-филологическом институте. В науке он получил известность своими трудами по истории России XVI-XVII вв. В его диссертациях – магистерской, посвященной «царствованию Федора Алексеевича» и докторской – об «известиях» С. Герберштейна, представлен хорошо распознаваемый «петербургский ракурс»: обе диссертации выполнялись как источниковедческие исследования.

Несмотря на противоречивость суждений современников о научном и профессорском облике Е.Е. Замысловского (высокие оценки его научного потенциала К.Н. Бестужевым-Рюминым и критическое восприятие его преподавательских способностей студенческой аудиторией)⁴¹⁰, Лаппо-Данилевский, как и другие ученики историка, признавал его роль как своего научного руководителя⁴¹¹. Нельзя исключать того, что выбор Лаппо-Данилевским XVII века, как перспективного для научного исследования, произошел, возможно, не без влияния исследований Замысловского. В то же время в переписке с друзьями он сетовал по поводу отсутствия у Замысловского представлений об актуальных задачах современной им исторической науки, что заставляло молодого историка дистанцироваться от старшего поколения петербургских профессоров⁴¹². Следует признать, что самостоятельная работа мысли А.С. Лаппо-Данилевского, масштабы его эрудиции и обширность научных интересов, черты гениальности в его облике, делали его независимым в выборе научных авторитетов и приоритетных научных идей. Он, самостоятельно определивший свою научную стратегию в теоретико-методологической области, умел учиться через восприятие мирового опыта исторического познания.

Но как бы ни самоопределялись оба историка с линией своего ученичества, нельзя не согласиться с выводом Е.А. Ростовцева о том, что в научном движении того и другого историка значительную роль сыграли «согласованные действия К.Н. Бестужева-Рюмина, Е.Е. Замысловского, В.Г. Васильевского»⁴¹³. Именно они содействовали их закреплению на факультете в качестве магистрантов, а в дальнейшем поддерживали их в карьерном росте.

Большую роль в становлении молодых ученых имел опыт их участия в научных кружках и студенческих объединениях. В Петербургском университете в 1882 г. было создано студенческое Научно-литературное общество⁴¹⁴. Платонов, уже выпускник университета, и Лаппо-Данилевский – первокурсник, становятся активными участниками заседаний общества. Их деятельность проходила в окружении студентов и магистрантов, ставших впоследствии знаменитыми учеными – И.М. Гревса, С.Ф. Ольденбурга, В.И. Вернадского, Д.И. Шаховского, Е.Ф. Шмурло и др. Именно в этом обществе произошло, вероятнее всего, знакомство Платонова и Лаппо-Данилевского. Общество не было гомогенной структурой: в нем постепенно оформилось два внутренних сообщества молодых интеллектуалов. Вокруг фигур С.Ф. Платонова, В.Г. Дружинина, И.А. Шляпкина объединились представители старшего поколения участников Научно-литературного общества из числа тех, кто, как отметил Е.А. Ростовцев, посещал «вторники Бестужева-Рюмина и «среды» Замысловского»⁴¹⁵. Это объединение вошло в историю петербургской исторической науки как Кружок русских историков⁴¹⁶.

Другое объединение называли Ольденбурговским кружком, или Приютинским братством⁴¹⁷. Оно, по свидетельству А.А. Корнилова, возникло вокруг группы студентов, приехавших учиться из Варшавы (братья С.Ф. и Ф.Ф. Ольденбурги, Д.И. Шаховский, А.А. Корнилов). К этому центру примыкали В.И. Вернадский и И.М. Гревс. К ним тяготел и А.С. Лаппо-Данилевский.

Первый кружок был объединением молодых ученых, ориентированных на научную карьеру, обсуждение проблем исторической науки находилось в центре их внимания. Второй кружок скреплялся в большей мере дружескими отношениями и интересом к широкому кругу вопросов науки и жизни. Два кружка различала и «политическая окраска»: «Кружок русских историков склонялся к умеренному консерватизму, тогда как Ольденбурговский кружок посещали либеральные интеллектуалы»⁴¹⁸.

На первых порах отношения между Платоновым и Лаппо-Данилевским были вполне дружескими. Лаппо-Данилевский, несмотря на некоторую, присущую ему замкнутость, посещал оба кружка, нередко бывая как в доме Платонова, так и на заседаниях кружка русских историков, проводившихся, чаще всего на квартире В.Г. Дружинина. Для Платонова же, как подчеркивает В.П. Корзун, Приютинское братство всегда оставалось чуждым⁴¹⁹. Линия дружеских отношений между Платоновым и Лаппо-Данилевским прослеживается до конца 1880-х гг. и начинает прерываться, по мнению ряда исследователей, в связи с нашумевшей в свое время историей с открытием еще одного научного объединения – Исторического общества при Санкт-Петербургском университете. Но это случится уже за пределами магистрантского периода Платонова и студенческой жизни Лаппо-Данилевского.

Как С.Ф. Платонов, так и А.С. Лаппо-Данилевский свои первые исследования создали, будучи студентами. Первая публикация Платонова – статья «Заметки по истории московских земских соборов» – появилась в 1883 г., через год после окончания университета и явилась выдержкой из его кандидатского (выпускного) сочинения, посвященного земским соборам XVI-XVII вв. В автобиографической записке он подчеркивал, что выбор для статьи периода с 1612 по 1613 годы явился обдуманным шагом: «Этот исторический момент казался мне чрезвычайно важным: в моем представлении он отделял древнюю Москву с ее архаичным строем вотчинной (патримониальной) монархии от нового государства, возникшего из смуты…»⁴²⁰. Выбранный для первой публикации сюжет характеризует научную целеустремленность и последовательность в логике научного поиска, что выражало отличительные черты Платонова-ученого. Концептуальный узел будущей докторской диссертации, защищенной через 16 лет после окончания университета, практически, был завязан в кандидатской работе и его первой научной статье.

Научные интересы Лаппо-Данилевского были обширными, что соответствовало его принципам и представлениям об образе ученого. Начало научным публикациям в творческой биографии Лаппо-Данилевского было положено в годы студенчества: в 1884 и 1885 г. в ЖМНП (Журнал Министерства Народного Просвещения) публикуются две первые статьи, в которых он рассматривал «старинные сношения» России с Западной Европой и роль иностранцев в русской культуре XVII века. В 1887 г., через год после окончания университета, вышло в свет сначала в виде статьи, а потом отдельным изданием исследование «Скифские древности», ставшее результатом его студенческого (кандидатского) сочинения. Интерес к археологии и вещественным (археологическим) источникам, сложившийся еще в гимназический период, стал апробацией научного потенциала молодого историка и логическим результатом юношеских научных пристрастий. Одновременно в студенческие годы в поле научного внимания Лаппо-Данилевского вошли новые сюжеты и проблемы. Обучаясь на последнем курсе, он начинает архивные разыскания, обращаясь к документам приказного и писцового делопроизводства XVI-XVII вв. Серия статей источниковедческого типа будет им опубликована⁴²¹ вскоре после окончания университета. Они станут первым опытом в изучении проблемы налогообложения в Московском государстве, исследование которой он развернет в 1890 г. в магистерской диссертации. Эти же статьи проложили дорогу будущему академику к масштабным археографическим проектам и созданию первого фундаментального исследования в области актового источниковедения (см.: «Очерки русской дипломатики частных актов», посмертно изданные в 1920 г.). Примечательна и статья историка «Русская промышленная политика в XVIII веке» (в ЖМНП,1886 г.), ставшая своеобразным прологом его последующего глубокого интереса к этому периоду русской истории.

Можно подчеркнуть совпадение интересов того и другого историка к проблематике XVII столетия, что выразительно будет представлено их магистерскими диссертациями. Но избранные каждым из них темы, а, главное, методологические подходы к их освещению не позволят им идти в одном научном фарватере. Каждый претендовал на свое «слово и дело» в науке.

Н

Историки в изучении XVII века: магистерские диссертации

аучные установки и методологические основания

Выбор XVII столетия как актуального времени для специального научного изучения в магистерских диссертациях⁴²² определялся тем значением, которое петербургские историки придавали ему как рубежу, отделявшему «старую» Московскую Россию от «новой», созданной Петром, и олицетворявшей, с одной стороны, путь европеизации, с другой – процесс ее имперской трансформации. Платонов, избрав главной темой своих исследований период «смутного времени», подчеркивал значимость этого «исторического момента» как «переходной эпохи» в русской истории. В речи на магистерском диспуте он образно определял смутное время как «исторический узел», который связывает «старую Русь с новой Россией»⁴²³. В автобиографической записке историк уточнял, что он «отделял древнюю Москву с ее архаичным строем вотчинной (патримониальной) монархии от нового государства, возникшего из смуты с иной комбинацией политических отношений между новой династией и сознававшими свою силу сословными группами»⁴²⁴.

Лаппо-Данилевский в XVII столетии также видел особую специфику. Полагая, что «изучение национальной истории… должно иметь ценные результаты в том случае, когда внимание обращено будет на периоды наиболее резкого развития специфических особенностей изучаемого типа», он подчеркивал, что в сравнении с предыдущим и последующим веками «лишь в XVII веке» национальные черты государственного строя России предстают наиболее выразительно. По его мнению, если в XIV-XV и в XVI вв. черты национальной государственности только закладывались, то XVIII в. они уже «бледнеют под влиянием западноевропейской цивилизации». Поэтому, считал он, история XVII века «имеет для нас глубокий теоретический интерес»⁴²⁵.

Таким образом, для обоих историков XVII столетие представлялось особым – актуальным – периодом русской истории для историко-научного исследования. Но некоторый нюанс понимания исторического смысла этого периода различал их подходы. Платонов искал прагматическую связь событий начала XVII века с последующей эпохой реформ Петра I: его интересовали социальные силы, которые вышли «победителем из многолетних смут» и задали тот ход русской истории, который привел к преобразовательной деятельности царя-реформатора. Лаппо-Данилевский задумывался о чертах историко-национального типа российской государственной системы XVII в. и, этим самым, задавал параметры для постановки теоретической проблемы, решение которой могло быть сопряжено со сравнительно-историческим анализом состояний государственности различных периодов русской истории. Заданный им ракурс мог потребовать и сопоставлений «государственных типов» в российском и западноевропейском вариантах. Возможно, этим «идеальным» стремлением сформировать «тип» изучаемой эпохи, которое напрямую не совпадало с конкретными задачами диссертации, можно объяснить появление одного из фрагментов, его предисловия. Его можно назвать «зашифрованным», поскольку он не был непосредственно связан с задачами темы, а потому являлся не совсем ясным для постороннего глаза. Можно сказать, что в нем почти в интимной форме он писал о своей сокровенной цели достижения истины, изучения исторических явлений «без всяких предубеждений». Свое состояние молодой историк метафорически сравнивал с эмоционально-психологической ситуацией творческого поиска. Он признавался: «душа болезненно рвется на простор, хотя и прикована тяжелыми цепями к миру конкретных представлений, сознание мучительно бьется в железной клетке, но согревается надеждой когда-нибудь вылететь на чистый воздух, возвратиться на лоно природы и отождествить свое я с мировым бытием»⁴²⁶. Переписка Лаппо-Данилевского данного времени позволяет точнее понять этот фрагмент: историк уже в эти годы вынашивал проект создания «теории общественной науки», а «теоретические вопросы» считал главной стороной своего существования⁴²⁷.

«Древнерусские сказания…» С.Ф. Платонова

С.Ф. Платонов, работавший над магистерской диссертацией под руководством К.Н. Бестужева-Рюмина, не сразу выработал представление о характере своей диссертации. Источниковедческий ее жанр не являлся его первоначальным замыслом. После публикации статьи о земских соборах 1612-1613 гг. он собирался исследовать «общественное движение», ставшее основой ополчения Д.М. Пожарского и породившее «устойчивое временное правительство»⁴²⁸. Однако первоначальные планы пришлось откорректировать по причине отсутствия на тот момент необходимых архивных материалов, которые еще предстояло выявить, систематизировать и произвести над ними «критическую работу». Поставленная задача была осознана историком как трудная и обширная для магистерского сочинения. Отступив от первичного замысла, Платонов решил идти по проторенному предшественниками пути, задумав источниковедческий проект, нацеленный на изучение «сказаний» и «повестей» о Смуте. Переориентация в теме исследования могла дать плодотворные результаты для последующего возвращения к первоначальным планам: произведения о Смуте были не только заметным литературным явлением и источником фактических сведений, но они «отражали настроения общественных групп»⁴²⁹, что принципиально интересовало историка. Таким образом, магистерская диссертация Платонова должна была, по его замыслу, стать переходным исследованием к реализации основной темы, которую он завершил уже в докторской диссертации.

Одна из трудностей в изучении темы диссертации состояла в поисковой работе, поскольку значительное число сочинений XVII в. еще не были изданы. Предстояло изучить фонды различных архивохранилищ, в том числе монастырских. Поддержку для организации поездок Платонову оказали университет и Археографическая комиссия. Благодаря этой помощи, признавался историк, работа шла успешно. Им было обследовано 21 архивохранилище, изучено 150 рукописей и выявлено более 60-ти сочинений XVII в. о Смутном времени. Среди них были и неизвестные ученым произведения, в частности, «Временник» дьяка Ивана Тимофеева, сочинение Ивана Хворостинина, ставшие источниковедческими открытиями историка. В отличие от предшественников, как заметила Е.В. Чистякова, Платонов поставил целью «историко-критическое изучение сказаний о Смуте во всей их совокупности»⁴³⁰. Важно подчеркнуть и то, что в процессе исследовательской работы Платонов выработал свой источниковедческий подход, нацелив внимание на «изучение памятника в его целом». В речи на магистерском диспуте он излагал свою позицию: «… у меня ясно выросло сознание, что работать над текстами правильно я только могу тогда, когда весь, и печатный и рукописный, материал будет в моем распоряжении, когда я изучу весь без исключения материал не в виде отдельных известий, а в виде отдельных произведений»⁴³¹. Следовательно, не только собрать все источники, но и представить каждый из них как целостный памятник, историко-литературный феномен и историко-культурный факт – вот в чем, на мой взгляд, оригинальность и новизна источниковедческого замысла историка.

В течение нескольких лет, начиная с 1883 г., Платонов был сосредоточен на поиске и обработке материалов для диссертации. Характерно его письмо близкому другу – историку В.Г. Дружинину (1886), в котором он просил его оказать ему содействие в поиске известий о самозванце Лжедмитрии I и, в частности, об отношении к нему жителей ряда русских городов. Лаконично изложенная просьба завершалась фразой, отражающей напряженный ритм творческой жизни историка: «Новостей нет. Никого не видел. Пишу напрополую»⁴³².

В результате поисковой работы Платонов представил оригинальный комплекс историко-литературных памятников XVII в., который он подверг источниковедческому анализу с целью установления наиболее значимых из них для изучения истории Смуты. Ученый решал проблемы происхождения изучаемых произведений, ставил вопросы об авторстве и достоверности источников. Хотя защита состоялась в 1888 г., но сам историк полагал, что над этой темой он работал до 1891 г.: в этом году Платонов подготовил и опубликовал в специальном томе «Русской исторической библиотеки», издаваемой Археографической комиссией, тексты ряда найденных им сказаний и повестей («Памятники древней русской письменности, относящиеся к Смутному времени»). Это издание как бы поставило точку первому этапу освоения историком темы Смутного времени, оно же стало основанием приглашения Платонова стать членом Археографической комиссии (с 1894 г.). Затронутая сторона деятельности историка особо подчеркнута С.О. Шмидтом, полагающим, что пройденная им «строгая школа источниковедческих штудий», а также собственный опыт магистерского изыскания развили в нем «вкус к описанию и публикации рукописных текстов», сделав его «выдающимся археографом»⁴³³.

По общему мнению, как современников, так и историографов, защита диссертации С.Ф. Платонова прошла блестяще. Отмечается «необычный характер» магистерского диспута: на нем присутствовало «высокое начальство» – ректор университета М.И. Владиславлев, директор Публичной библиотеки, академик А.Ф. Бычков, значительная часть профессоров и множество студентов. Официальными оппонентами выступили профессор Е.Е. Замысловский, в то время являвшийся главой кафедры русской истории Петербургского университета, и приват-доцент И.А. Шляпкин, с которым у С.Ф. Платонова давно сложились дружеские отношения. На защите присутствовал и, ушедший уже в отставку, К.Н. Бестужев-Рюмин. Магистрант, как сообщалось в откликах «Русских ведомостей» и «Исторического вестника», на выступления оппонентов реагировал «живо и находчиво» и «ушел с защиты в полной уверенности в безупречности представленной им диссертации» ^434..

Самооценка магистерской диссертации до конца жизни оставалась у С.Ф. Платонова высокой. В автобиографической записке он особо подчеркнул не только «благосклонность» ученой критики к диссертации и к источниковедческим занятиям автора, но и значение открытого им комплекса памятников для изучения «литературной письменности» Московского государства первой половины XVII века. Для него особо значимым в этом отношении явился устный отзыв В.И. Ламанского, отметившего, что диссертация Платонова «заполняет существенный пробел» в литературе первой половины этого столетия, который долгое время рассматривался историками литературы как «бесплодный промежуток». С удовлетворением С.Ф. Платонов отмечал факт востребованности его книги: «Она скоро стала библиографической редкостью и потребовала второго издания – результат редкий для ученой диссертации в ту эпоху в России»⁴³⁵. Вскоре после защиты появились отзывы о диссертации двух видных историков – В.С. Иконникова (1889) и В.О. Ключевского (1890), что с благодарностью отметил С.Ф. Платонов при переиздании диссертации⁴³⁶.

Особый сюжет в истории рецензирования «Древнерусских сказаний» Платонова занимает отзыв на диссертацию В.О. Ключевского. Об истории взаимоотношений С.Ф. Платонова и В.О. Ключевского можно говорить отдельно. В данном случае достаточно напомнить отмеченный уже факт признания Платоновым московского историка своим учителем. Известно, что свою первую работу о земских соборах Платонов привозил показать именно ему; повышенный интерес к фигуре Ключевского ощущается в его переписке 1880-х гг. Ключевский написал отзыв на диссертацию, благодаря чему Платонов получил Уваровскую премию.

Отзыв Ключевского любопытен оригинальной оценкой взглядов магистранта на литературную традицию XVII века. Он может служить основой представлений о различающихся подходах этих историков к сочинениям XVII в. как источнику информации. Одно из замечаний Ключевского, в частности, сводилось к мысли о необходимости выявлять в источниках «не одни происшествия», а «мнения», «тенденции», «идеи, взгляды, чувства, впечатления людей». Он упрекнул Платонова, в частности, за то, что тот прошел мимо «видений» – оригинальных произведений, доносивших особенности мировосприятия средневекового человека и представлявших, по словам Ключевского, «плод встревоженного чувства и набожно возбужденного воображения»⁴³⁷.

Замечания Ключевского, имевшего собственный источниковедческий опыт в кандидатской и магистерской диссертациях, демонстрировали иную методологию интерпретации источников, что свидетельствует о разных типах научного мышления этих историков. У Платонова доминирует рационально-позитивистский подход, Ключевский опирается на свойственный ему метод социально-психологического «погружения» в историческое прошлое, позволявший ему ставить вопросы о реконструкции социокультурных образов людей с характерной для той или иной эпохи системой мышления и восприятия реальности. Элементы критики в отзыве известного историка задели С.Ф. Платонова. В переписке с П.Н. Милюковым (20 окт. 1890 г.) он, стараясь скрыть досаду, писал: «…Прочел я, наконец, рецензию Ключевского на мою книгу. Смело выскажу мнение, диктуемое не самолюбием, что рецензия слабее ее автора: он, видимо спешил. Со многим хочется поспорить»⁴³⁸. Негативную реакцию Платонова и его окружения на рецензию московского профессора отметил А.С. Лаппо-Данилевский в письме П.Н. Милюкову в конце 1890 г., прокомментировав ее следующим образом: «Ваш маэстро присудил Уваровскую премию Платонову; но рецензия его кажется не всех-то удовлетворила. Леонид Николаевич Майков⁴³⁹ о ней отозвался с неудовольствием. Странно; ведь он (т.е. Майков) умный человек, а между тем поклонник Платонова и Чечулина⁴⁴⁰».

После отзыва В.О. Ключевского С.Ф. Платонов, возможно, несколько изменил свое, прежде восторженное к нему, отношение. Между ними устанавливается сложная научная коммуникация, требующая еще своего изучения. Поэтому есть смысл задержать внимание на различиях источниковедческих подходов этих двух историков.

О.М. Медушевская связывала с источниковедческими пассажами Ключевского особое направление в источниковедении. Определяя его как выражение «видового подхода», она подчеркивала стремление историка раскрыть содержание социальной информации в произведениях, принадлежавших определенному виду источников, а посредством этого – изучить особенности народной жизни и характер сознания человека периода русского средневековья. По ее мнению, Ключевский в источнике видел не просто вместилище фактов, а культурный феномен. Имея в виду отзыв Ключевского на диссертацию Платонова, О.М. Медушевская пришла к выводу о различном понимании этими историками смысла такой источниковедческой категории как «достоверность источника». Если для Платонова актуальным являлось выявление достоверных источников с точки зрения их фактографической адекватности и событийного соответствия, то позиция Ключевского – иная. Он полагал, что источник, в частности записки современников, хотя и могут грешить фактическими неточностями, но быть, в то же время, достоверными с социально-психологической стороны «как отражение противоречивых чувств и мыслей, которые вызывают у современников политические события текущей жизни»⁴⁴¹.

Платонов, создавая источниковедческую диссертацию, в отличие от Ключевского предложил проблемно-источниковедческий подход. Интерес к изучаемой проблеме доминировал в системе его рассуждений, его интересовали, прежде всего, «событийные» факты, их логическая связь, полнота и фактографическая достоверность, с тем, чтобы впоследствии они могли составить основу масштабной картины Смутного времени. И хотя Платонов, как историк, вовсе не чурался вопросов, связанных с обращением к внутреннему миру человека, но в магистерской диссертации явно преобладали задачи источниковедческой техники над методами изучения особенностей сознания человека изучаемого времени (если говорить конкретнее – авторов анализируемых им произведений как творцов источников).

Приведенный пассаж по поводу источниковедческих принципов Ключевского и Платонова позволяет говорить о существовании в рамках позитивистской парадигмы существенно различающихся научно-исторических подходов. С.Ф. Платонов предстает как «правильный» позитивист эмпирического типа, в то время как В.О. Ключевский далек от соблюдения ортодоксальных принципов этой методологии, демонстрируя своей позицией «свободу» научного мышления, полагаем, близкого идеям интуитивизма и феноменологического направления философии.

«Организация прямого обложения…» А.С. Лаппо-Данилевского

Защита магистерской диссертации А.С. Лаппо-Данилевским явилась значимым событием в научной судьбе историка, дав импульс развитию его многогранных научных интересов, в том числе теоретического порядка; она же стала одновременно рубежом, определившим расстановку научных авторитетов в сообществе петербургских историков и положившим начало формированию двух схоларных традиций в научно-историческом пространстве Петербурга. Одна из них – эмпирическая – связывается с деятельностью и трудами С.Ф. Платонова, другая – теоретическая – порождена была А.С. Лаппо-Данилевским.

Анализ содержания его диссертации дан в ряде исследований. В данном случае представим краткую ее характеристику и отметим на основе идей диссертации научные приоритеты молодого историка.

Замысел исследования, как отмечалось, опирался на мысль об особом месте XVII века в истории России: в это время формировался национальный тип российской государственности. Вслед за историками государственно-юридической школы Лаппо-Данилевский полагал, что задачи изучения этого времени следует связывать с «правительственной историей», а не с «историческим движением всей совокупности народных сил». Основными же центрами, вокруг которых вращались интересы государства, он считал финансы и войско. Данная логика рассуждений стала основой постановки темы, освещающей организацию налогообложения в государстве, как системы, которая обеспечивает его финансовую состоятельность и становится залогом его военной мощи. Пять глав диссертации последовательно раскрывают:

-условия и процесс формирования «податных классов», структуру «тяглого населения» Московского государства и механизм взаимодействия государства и населения в области податной системы;

-раскладку податей и систему мероприятий центральной власти и местных органов управления («народные переписи» и «мирская раскладка») для реализации программы налогообложения;

-взимание податей, осуществлявшееся местными органами управления и самоуправления, систему доставки податных сумм в центральные учреждения;

-особенности отправления некоторых податных обязанностей (в том числе: личных, ямской, ратной повинностей, денежных сборов за «городовое и острожное дело», ряд натуральных сборов);

-распределение поступлений по центральным учреждениям, рассмотренного с учетом принципов (вотчинного и территориально-сословного) сложившейся распределительной системы, а также тенденций некоторого ее реформирования и систематизации податных поступлений по центральным учреждениям.

В Заключении диссертации⁴⁴² Лаппо-Данилевский определил значение организации прямого обложения. Он еще раз подчеркнул связь задач налогообложения с «укреплением военной мощи государства», что, по его мнению, было начато еще Иваном Грозным. В XVII в. эта финансово-политическая линия правительства была возрождена с избранием на престол Михаила Романова. Устройство войска и добывание средств для его содержания (а не «благосостояние народного хозяйства»), по Лаппо-Данилевскому, стали главными задачами внутренней политики Московского государства XVII в. Данная ситуация вызвала к жизни особую ­– «репартиционную» – систему налогов. Смысл этой системы историк связывал с самодержавной формой правления и определял как выражение принципа «равномерного» (уравнительного) обложения: «Правительство равномерно окладывало всякого налогоспособного плательщика и не держалось полной пропорциональности обложения». В этом политическом маневре он усматривал реализацию дальнейших устремлений власти к централизации, поскольку государство, делая попытки создания «общего финансового центра», при помощи «репартиционной» системы «уравнивало обязанности различных областей к государству, стягивало распределение этих обязанностей в один главный центр». Особо Лаппо-Данилевский подчеркивал, «жизненное значение» податной системы для «воспитания» в московском обществе государственного начала, поскольку она формировала новое общественное сознание, а именно: убеждение, что государственное хозяйство должно быть основано не на случайных средствах, а на народном труде. В этом он видел «залог одного из государственных устоев великорусской национальности».

Труд А.С. Лаппо-Данилевского поражает и современного читателя масштабами представленного научного материала и скрупулезным анализом источников. В историографии XIX века историк выступил одним из первых исследователей, подвергнувшим изучению писцовое делопроизводство. Изучая раскладку податей (II гл.), он, одновременно, реконструировал и документальный комплекс, раскрыв основные элементы, как самой процедуры «народной переписи», так и возникавшие в практике переписных кампаний, разновидности писцовых материалов. Одной из своих задач Лаппо-Данилевский поставил установление степени достоверности писцовых книг, выявив в ходе исследования несоблюдение писцами правил составления документов, ошибки и злоупотребления писцов, а также «недобросовестное отношение населения к писцовому делу». Принципиальное значение имели его наблюдения относительно способов измерения податных объектов и технологий налогообложения. В центре его внимания – соха, как единица податного обложения. Наблюдая за эволюцией сошного письма, историк пришел к выводу о наметившейся во второй половине XVII в. тенденции замены сохи, как способу обложения налогом земли, на «живущую четверть», что могло означать переход к подворному принципу прямого обложения. Именно на этом этапе научного творчества Лаппо-Данилевский прошел важнейший этап конкретной практики выявления, отбора и критического анализа источников, получив богатейший источниковедческий и, одновременно, теоретический опыт.

По мнению О.М. Медушевской этот опыт, как и замысел диссертации, а также ее построение, имели «новаторский характер». Известный историк и теоретик исторического знания склонна была рассматривать значение магистерской диссертации А.С. Лаппо-Данилевского в контексте предложенного им, по ее определению, структуралистского подхода. Она пришла к заключению, что историк выработал альтернативную традиционной историографии того времени логику исследования. Называя ее «логикой горизонтального изучения», О.М. Медушевская с позиций теории когнитивной истории подчеркнула, что историк, изучая организацию налогообложения в Московском государстве, представил «не историю вопроса во времени, но то, что особенно трудно дается традиционному мышлению, – способ функционирования живой системы в условиях ее действия»⁴⁴³. Этим самым О.М. Медушевская показывает и доказывает, что для А.С. Лаппо-Данилевского корпус источников в диссертационном исследовании выступает как самодостаточная ценность, их совокупность воспринимается молодым ученым как социокультурное и, одновременно, историко-информационное явление в виде «живой системы». Таким образом, О.М. Медушевская уверена, что уже в магистерской диссертации А.С. Лаппо-Данилевский ориентировался на методологический поиск, выходящий за пределы научных построений в стиле позитивизма.

В общей концептуальной версии Лаппо-Данилевского, кроме, отмечаемой многими историографами, приверженности в этот период идеям и принципам государственной школы, весьма заметно стремление молодого историка обратить пристальное внимание на объект налогообложения, то есть, на тяглое население, которое можно воспринимать в качестве категории «народ». В отличие от классических версий русской истории, представленных «государственниками», Лаппо-Данилевский сделал заметный акцент в область «народной истории». При этом «тяглое население» крестьянской и посадской общин (I гл.) раскрыто в труде историка не только в богатой палитре сословно-социальных характеристик, но и предстает активной силой, заинтересованной в своей хозяйственной состоятельности и воздействовавшей на процедуры налогообложения. Не стоит ли за этим известное влияние «социологического» взгляда на историю (или совпадение с ним), что может роднить историка с формирующейся в то время московской школой Ключевского? ⁴⁴⁴

Вероятно, не случайно пристальное внимание к диссертации А.С. Лаппо-Данилевского проявил П.Н. Милюков: их интересы пересекались не только по линии изучения податной системы, но и посредством исследования социальной среды, являвшейся объектом налогообложения. Кроме того, как отметил Е.А. Ростовцев, Лаппо-Данилевский выстраивает свой анализ через отношения конкретных плательщиков и фискальных органов, в результате чего изучение системы налогообложения позволило ему раскрыть частную сферу хозяйственной деятельности, «цели и жизненные установки средневекового человека»⁴⁴⁵. В этом подходе уже некоторым образом проявляется выражение «идеографического» метода, теоретическое обоснование которого историк даст в «Методологии истории».

Отдельные черты диссертации Лаппо-Данилевского – влияние идей государственной школы, внедрение социального аспекта, идущего от позитивистской социологии – могут рассматриваться показателями сохранявшегося влияния на него прежних методологических систем. В то же время, отмеченные тенденции идеографического подхода, особенности структурирования и анализа материала, его «шифрованное» предисловие, намечают движение мысли историка за их пределы и рисуют картину противоречивых чувств и настроений А.С. Лаппо-Данилевского в поисках иной научной парадигмы исторического построения.

В своей большой речи⁴⁴⁶ на диссертационном диспуте историк сделал выразительный акцент в область теоретико-методологических рассуждений, что было не характерно для большинства выступлений соискателей на защитах диссертаций того времени. Процитируем только начало его доклада на диспуте, придавшее методологический характер всему его тексту. «Всякая сознательная, теоретическая деятельность должна быть вызвана известными причинами и определенным методом стремиться к строго намеченной цели; лишь при таких условиях она достигает более или менее устойчивых результатов, которые получают право гражданства в науке. Поэтому каждое научное сочинение можно рассматривать с двух точек зрения: методологической и феноменологической (курсив – А.С. Лаппо-Данилевского)»⁴⁴⁷.

Диссертация Лаппо-Данилевского писалась и защищалась в период активных контактов и переписки по различным вопросам научной жизни, которые велись между москвичом П.Н. Милюковым и петербуржцем С.Ф. Платоновым. Милюков, в частности, писал Платонову: «Книга Данилевского мне очень понравилась…, тема и материал выбраны очень удачно…, он совладал с темой и дал много нового и важного (особенно относительно раскладки и взимания)…». Он же сообщал, что ведет с автором книги письменную полемику по поводу «живущей четверти». В одном из писем, написанных уже после защиты Лаппо-Данилевского, он выражал возмущение «ужасной заметкой» (рецензией неизвестного автора в «Вестнике Европы»), подвергнувшей сомнению серьезное значение наблюдений Лаппо-Данилевского, добавляя: «Мне очень жаль и обидно за автора»⁴⁴⁸.

Оппонентами историка являлись Н.И. Кареев и С.Ф. Платонов. Следует заметить, что незадолго до защиты между тем и другим произошел конфликт по поводу выбора председателя создаваемого в Петербургском университете Исторического общества. Это объясняет нюансы критического отношения Платонова к своему коллеге по университету. В частности, в письмах Милюкову он раскрыл некоторые детали межличностных отношений участников диссертационного диспута и свое мнение о характере состоявшейся защиты⁴⁴⁹. Несколько иронично обрисовывая позицию Кареева накануне диспута: историк «для приличия» отказывался от оппонирования, хотя выступить ему «очень хотелось», он полагал, что Лаппо-Данилевский его «легко посадит на мель». После состоявшейся защиты Платонов сообщал, стараясь быть более объективным: «Диспут Лаппо-Данилевского начался поздно, тянулся долго. Кареев возражал ему совсем прилично. Свое возражение я считаю совершенно неудавшимся благодаря усталости и случайному раздражению, которое было вызвано председателем Ламанским…». Платонов отметил также похвалу диссертации «финансистом Лебедевым», но посчитал сам диспут «скучным и монотонным», хотя одновременно подчеркнул, что «Саша Лаппо защищался остроумно», и его «книга мне очень нравится». В то же время Платонов не преминул заметить, что речь диссертанта была не совсем удачна: слишком затянута за счет изложения «предисловия», а в тексте книги-диссертации «много такого, что граничит с крайней молодостью, с очень юным бессилием в языке отразить все оттенки мысли». Он считал также, что, если бы диссертант умел «справляться с формой» можно было бы существенно сократить объем исследования.

Характерно, что С.Ф. Платонов, положительно оценив диссертацию, сделал замечание относительно ее «теоретических странностей» и о приверженности автора к «взгляду Канта»⁴⁵⁰. В одном из писем к М.А. Дьяконову Платонов, сравнив две диссертации – Лаппо-Данилевского и Милюкова, признавался, что отдает предпочтение работе московского историка: «в ней больше здравого смысла и меньше «логических фигур»; притом она открывает горизонты менее известные, и раз автор с ними справляется, ему больше чести».⁴⁵¹ Приведенные акценты свидетельствуют о вполне наметившемся к началу 1890-х гг. процессе расхождения научных путей эмпирика Платонова и теоретика Лаппо-Данилевского. Отмеченный выше контекст ремарки Лаппо-Данилевского относительно реакции окружения Платонова на отзыв Ключевского, еще более подтверждает эту ситуацию.

Защита диссертации Лаппо-Данилевским вызвала широкий интерес научного сообщества, что выразилось в появлении большого комплекса отзывов и рецензий на нее⁴⁵². Наиболее крупной явилась рецензия П.Н. Милюкова, изданная под названием «Спорные вопросы финансовой истории Московского государства» (СПб, 1892). Она стала основой присуждения автору диссертации Уваровской премии. Не вдаваясь в детали этого большого труда-рецензии, заметим, что автор и его заочный оппонент являлись на тот момент наиболее сведущими исследователями в области финансовой и хозяйственной жизни России XVII и XVIII веков. Милюков, к этому времени подготовивший свою магистерскую диссертацию, детальнейшим образом разобрал труд Лаппо-Данилевского и высказал ряд серьезных и интересных замечаний (в том числе сомнение в правомерности считать XVII-ый, а не XVIII век «типом» русского исторического развития). Но все же он высоко оценил исследование петербургского коллеги, назвав его «замечательным явлением в русской исторической литературе последнего времени» и отметив солидную источниковую базу, а также основательную эрудицию автора, продемонстрировавшего «знакомство» с современной финансовой теорией и важнейшими сочинениями по финансовой истории разных стран.

Докторские диссертации в научном творчестве историков

Работа над докторскими диссертациями С.Ф. Платонова и А.С. Лаппо-Данилевского складывалась по-разному. Платонов в ходе и в целях карьерного роста целеустремленно и успешно двигался от магистерской диссертации к созданию докторской диссертации, зарекомендовав себя, по словам Н.Л. Рубинштейна, «историком одной темы». Его докторская диссертация, как уже отмечалось, формировалась в направлении от источниковедческого изучения истории Смутного времени к ее концептуальному освещению. Творческая траектория жизни Лаппо-Данилевского выглядела иначе: задуманный им проект монографического исследования-диссертации по истории общественной мысли России XVIII века, как существенного аспекта истории русской культуры, не был им завершен на момент скоропостижной кончины.

Обратимся к докторской диссертации С.Ф. Платонова, ставшей основным сочинением, «визитной карточкой» историка, а также – к неосуществленному замыслу докторской диссертации А.С. Лаппо-Данилевского, контуры которого возможно очертить, опираясь на ряд его публикаций. Здесь же подчеркнем, его «визитной карточкой» является известная «Методология истории».

«Очерки по истории Смуты» С.Ф. Платонова

Получение профессуры и исполнение обязанностей главы кафедры (с 1890 г.) обязывало С.Ф. Платонова форсировать работу над докторской диссертацией, которую он после защиты магистерской диссертации предполагал завершить в быстрые сроки. Но большая его загруженность учебной работой, делами по линии различных научных учреждений замедляли творческий процесс. Ему пришлось в 1895 г. отказаться от редактирования Журнала министерства народного просвещения, и уже в следующем году стал формироваться текст будущей диссертации. Несколько отрывков из нее были им опубликованы в 1897-98 гг. в ЖМНП. Защита состоялась в 1899 г. Вследствие отсутствия в Петербургском университете на тот момент доктора по русской истории, защита была организована в Киевском университете. В качестве оппонентов выступили профессора этого университета – В.С. Иконников и П.В. Голубовский. Неофициальным оппонентом стал З.Н. Завитневич. Всеми экспертами был отмечен высокий уровень диссертации, что подтверждали и дальнейшие историографические оценки этого исследования.

Остановимся на краткой характеристике «Очерков по истории Смуты». Сам С.Ф. Платонов в «Автобиографической записке», излагая в стиле автореферата основное содержание своего труда⁴⁵³, искренне признавался, что «работал над своею книгою с большим увлечением». Поясняя свой замысел, он обращал особое внимание на «пояснительное заглавие» диссертации – «Опыт изучения общественного строя и сословных отношений в Смутное время». Подзаголовок диссертации дал основание многим историографам причислять С.Ф. Платонова к последователям В.О. Ключевского в отношении ее социального ракурса. Автор диссертации и сам прямо акцентировал внимание на доминировании в его «Очерках» описаний «деятельности руководивших общественною жизнью кругов» и «массовых движений»⁴⁵⁴. Вместе с тем, целый ряд аспектов российской истории XVI-начала XVII в. (например, смысл опричнины, итоги Смуты и др.) Платонов интерпретировал иначе, чем московский историк⁴⁵⁵.

Несомненным достоинством «Очерков» стало содержание I части исследования, которая раскрывала ситуацию в стране во второй половине XVI века и картину предпосылок и причин Смуты. Впервые было дано детальное описание различных районов Московского государства с характеристикой их «местных» особенностей – географических, экономических и социальных. Характеризуя предпосылки Смуты, Платонов рассмотрел социально-политические обстоятельства и процессы в экономическом развитии России эпохи правления Ивана Грозного, вызвавшие резкое возрастание численности служилого сословия, что повлекло цепочку разного рода последствий. Раздача представителям этого сословия черносошных и дворцовых земель стала основой экономической зависимости крестьян соответствующих категорий, ухудшения их положения, массового бегства и появления к началу XVII в. кабальной службы. Политика опричнины, рассмотренная Платоновым, в отличие от Ключевского, как обдуманная система мероприятий, уничтожила верхние аристократические слои социальной структуры – бояр-княжат. Династический кризис, дополнивший общую картину трансформаций в русском государстве, усугубил разрушительные тенденции, став дополнительным источником недовольства широких слоев и общего социально-политического кризиса в стране.

Историк сделал вывод, что к началу XVII в. «высший служилый класс» «переживал тяжелый нравственный и моральный кризис», различные категории мелких служилых людей, «сидевших на обезлюдевших поместьях и вотчинах, были прямо в ужасном положении. На них всей тяжестью лежала война ливонская и охрана границ от Литвы и татар». Тяглое население, особенно южных и центральных районов страны «также терпело от войны, от физических бедствий и от особенностей правления Грозного». Специальное описание было дано казачеству, как своеобразного национального явления, возникшего на почве стремления непривилегированных слоев к независимости от тягла и принудительной службы. С.Ф. Платонов отмечал, что юг и центр Московского государства были охвачены «глубоким недовольством» фактически всех социальных слоев: «…все было потрясено внутренним кризисом и военными неудачами Грозного, все потеряло устойчивость и бродило пока скрытым, внутренним брожением…»⁴⁵⁶.

Исследование самой истории Смуты сопровождалось стремлением историка установить периоды ее развития, соотношение и роль различных социально-политических сил в каждом из них. Полагая, что истоки Смуты связаны с династическим кризисом, возникшим после смерти Ивана Грозного, он в истории Смуты выделил, прежде всего, первый период, как время борьбы за престол между различными претендентами. Победителем из него вышел Василий Шуйский. Борьба с Дмитрием-самозванцем и его убийство завершили этот период династической борьбы.

Самым драматическим становится второй период (1606-1610) – представший в исследовании Платонова как выражение социального кризиса. Историк впервые детально характеризует характер народных движений, в частности, восстание И. Болотникова, изучает политическую коллизию существования двух правительств – В. Шуйского и второго Лжедмитрия, интервенцию поляков и шведов, и останавливается на ситуации возможности потери Московским государством политической самостоятельности. Историк констатировал полный распад старого порядка при одновременном социальном дисбалансе: «Ни один общественный класс не обладал пока ни достаточно сильной внутренней организацией, ни достаточно ясным классовым сознанием»⁴⁵⁷.

Период социального кризиса сменяется временем консолидации национальных сил (1611-1613). Третий период, несмотря на социальные и сословные противоречия участников борьбы (имея в виду казачество, С.Ф. Платонов говорил и о «классовой вражде») предстает как апогей в истории Смуты, изменивший внутриполитическую расстановку социальных сил и решивший основные задачи исторического момента.

Новаторски выглядели в диссертации С.Ф. Платонова его основные итоговые положения о результатах Смуты. Иной, в сравнении с предыдущим периодом XVI – начала XVII в., определяется им расстановка социально-политических сил. Прежние «верхи» (боярство) и «низы» (крестьянство и казачество) оказались в проигрыше, выиграли – средние слои: «служивые» и «торговые люди». Дворянство становится социальной и экономической опорой самодержавия. Ссылаясь на нормы Соборного Уложения, Платонов констатировал главное следствие Смуты, а именно: смену правящего класса в стране – «старой знати – средними классами»⁴⁵⁸.

Результаты Смуты трактуются Платоновым как «Московское очищение», и, таким образом, рассматриваются в качестве исторического рубежа: ее исход привел страну к новой социально-политической ситуации. В «Автобиографической записке» он подчеркивал, что эпоха Смуты породила «новый порядок, обусловивший собою весь ход дальнейшей жизни государства и направление самого Петра с его реформою»⁴⁵⁹. Избрание Михаила Романова являлось не просто восстановлением монархии средневекового типа, но становилось выражением формирования новой «государственной власти», ставшей основой «восстановления национального государства». Социальные силы, поддержавшие новую династию, сложились, по Платонову, из «общественных элементов, которые представляли собою консервативное ядро московского общества». Главным национальным героем в его версии выступает Кузьма Минин: именно он «подбирал в свой союз» служилых людей, «не увлеченных в «измену» и «воровство», а также «тяглых «мужиков» северных городских и уездных миров, не расшатанных кризисом XVI века». Эти социальные слои Платонов и определяет как «ядро», «общественная середина», ставших и базой ополчения 1612 г., и основой «общеземского правительства», и опорой новой власти⁴⁶⁰.

Подводя итоги своей профессиональной карьеры, С.Ф. Платонов мог с удовлетворением констатировать «успех» своей книги, что потребовало ее неоднократного переиздания⁴⁶¹, он же подчеркивал, что «Очерки», принесшие ему докторскую степень, открыли новый период в его жизни и профессиональной деятельности⁴⁶². Докторская диссертация С.Ф. Платонова высоко оценивается и в современной историографии. С.О. Шмидт полагает, что она «и по сей день остается первоосновой знаний о России второй половины XVI- начала XVII в.». Он особо подчеркивает, что этот труд историка положил начало «плодоносной линии развития нашей науки (и, в частности, практики подготовки диссертаций), когда исследование собственно историческое совмещается с источниковедческим (а то и археографическим)… »⁴⁶³.

Судьба докторской диссертации А.С. Лаппо-Данилевского

Процесс творческой жизни А.С. Лаппо-Данилевского в отличие от С.Ф. Платонова имел более сложные очертания. Зрелый период его деятельности был связан с изменением в сторону усложнения и увеличения масштабов всего персонального научного пространства историка. В сфере его конкретно-исторических интересов произошел переход к проблемам истории XVIII века. Параллельно он был погружен в разработку теоретико-методологических аспектов исторического познания, связан с реализацией целого ряда археографических проектов, разработкой проблем источниковедения и вспомогательных исторических дисциплин.

Еще в 1880-е гг. у Лаппо-Данилевского зародился интерес к истории России XVIII века. Его ранняя статья «Русская промышленная политика в XVIII веке» (ЖМНП,1886 г.) получила продолжение в серии научных публикаций, осуществленных на рубеже XIX-XX веков. Историк обратился к изучению различных аспектов экономической жизни и социальной истории XVIII столетия, внутриполитических преобразований и законодательной деятельности Екатерины II. Наконец, в поле его зрения оказались процессы формирования и развития идей, связанных с системой представлений современников о государственном устройстве страны и др.⁴⁶⁴

Нарастание интереса к XVIII столетию хорошо демонстрируется темами курсов лекций, которые он разрабатывал сразу после защиты магистерской диссертации. В 1891/92 гг. Лаппо-Данилевский читает «Историю сословий в России XVIII в.», в 1893-/94 гг. – «Историю России в XVIII в.», в 1897/98, 1898/99 гг. – «Историю русского общества в XVIII в.»⁴⁶⁵. Тематика и последовательность появления курсов лекций может рассматриваться как выражение движения мысли ученого, который умел превращать работу с учебной аудиторией в лабораторию творческой деятельности.

Как свидетельствовал А.Е. Пресняков⁴⁶⁶, сосредоточение внимания А.С. Лаппо-Данилевского на XVIII столетии было связано с изменением его представлений о месте XVII и XVIII вв. в российской истории. Постепенно он выработал убеждение в том, что XVII век – это для России только переходная эпоха, а XVIII век предстает как время созревания и расцвета типичных национальных черт русской государственности, формирования русского общества и общественного сознания.

История торговли, промышленности, аграрной сферы и политики, активно его интересовавшие с 90-х гг. XIX в., являлись для Лаппо-Данилевского той научной эмпирикой, которая позволяла подняться его научному взору к идейной стороне исторического процесса. Работая над учебным курсом «История сословий в России XVIII в.», он в одном из писем историку М.А. Дьяконову, предполагал связать его содержание «с будущей работой по общественным идеалам». В автобиографии он также подчеркивал, что с 1890-х гг. его внимание сосредоточивается на исследовании русской общественной жизни XVIII века, в контексте которой его интересовали материальные, правовые и духовные факты ее культуры⁴⁶⁷. Новая научная стратегия становилась своего рода началом реализации выхода его «души» «на простор», «на лоно природы» научного познания в рамках новой методологической парадигмы. Контуры задуманного проекта, еще слабо выраженные в 1890-е гг., в начале XX в. будут им воплощаться в рукописи по истории общественной мысли и обретут системное выражение в «Методологии истории».

Материалы личного фонда А.С. Лаппо-Данилевского⁴⁶⁸ свидетельствуют, что историк тщательно работал по сбору интересующей его информации. Он формировал выписки по циклу проблем, например: «О культуре и образовании в России XVIII –XIX вв.»; «Об истории религии и русской церкви XVII-XIX вв.»; «О развитии русского правосознания во второй половине XVIII в.»; «Об истории развития русской и европейской науки». Эти тематические узлы должны были составить основу исследования, первоначально названного историком так: «Лицо, общество и государство в России XVIII в.»⁴⁶⁹. В рукописных записях он писал, определяя значение XVIII века: «<…> в XVIII в. завязывались те узлы, которые приходилось распутывать или еще больше запутывать в настоящее время. От того, как мы будем понимать это время, зависит многое в настоящем и будущем, а между тем, это время остается почти неизвестным <…> Осветить его надлежащим образом – задача благородная и необходимая»⁴⁷⁰.

Намеченная А.С. Лаппо-Данилевским структура проблематики свидетельствует, что предметная область его научно-исследовательских интересов фокусируется в сфере изучения истории культуры. А главным ее предметом, как он отмечал в «Методологии истории», является «развитие народного самосознания». Своей задачей он ставил изучение облика русской культуры сквозь приму взаимосвязей – государство – общество – личность. Составные части этой «триады», спроецированные в сферу «народного самосознания», служили для историка опорными креплениями, которые образовывали очертания пространства национальной культуры.

Предполагаемая докторская диссертация Лаппо-Данилевского – «История политических идей в России в XVIII в. в связи с развитием культуры и ходом ее политики» ⁴⁷¹ – не была им завершена, хотя основной массив текста был создан⁴⁷². Он сохранился, благодаря стараниям его вдовы, сына и учеников, в личном фонде историка. На основе архивных материалов к 125-летию со дня рождения ученого часть рукописи, представляющая по замыслу автора вводный раздел, освещающий XVII век, была подготовлена к изданию⁴⁷³, однако полностью завершить данный издательский проект пока не удалось. Основной массив рукописной книги, обращенный к XVIII столетию, остается, к сожалению, не опубликованным и потому малоизвестным для современного научного сообщества.

В тексте изданной «Истории общественной мысли и культуры» центром внимания Лаппо-Данилевского применительно к российской культуре XVII в. становится схоластика, как совокупность религиозно-философских учений и схоластического знания. Его интересует процесс восприятия западноевропейских схоластических учений в русском обществе, осуществлявшийся, прежде всего, через школьное обучение, а также – влияние схоластики на формирование морали и общественно-правового сознания. Рассматривая сознание в качестве предмета изучения, Лаппо-Данилевский, фактически, заявлял феноменологический подход.

К целевым установкам труда Лаппо-Данилевского можно отнести изучение путей и способов усвоения современниками схоластических учений, а также национальных особенностей общественной мысли и общественного сознания. Важно подчеркнуть, что Лаппо-Данилевский выступает как историк культуры; его внимание при этом сосредоточено на процессах усвоения способов достижения, по его определению, «культуры разума», обращено к сознанию человека иной эпохи, другими словами – к когнитивным аспектам культурной истории. Характеризуя, в частности, процесс проникновения схоластической практики в среду русской культуры, и определяя значение схоластических учений для развития «культуры разума», он сосредоточивает внимание на трансформации когнитивных процессов. На том, в частности, как русская культура прошла мучительный путь секуляризации «разума» и «воли» человека, как искоренялось прежнее, по мировоззренческой природе – провиденциалистское – пренебрежение к школьному обучению, и формировалась потребность в широком светском образовании. Оно, по его наблюдениям, уже с конца XVII в. включало изучение системы схоластических дисциплин, развивавших мышление – «диалектик, риторик и философий», что потом привело к усвоению более сложных и актуальных для российских современников философских доктрин – «учений о естественном праве и о государственном интересе»⁴⁷⁴.

Отсутствие полного текста задуманного исследования А.С. Лаппо-Данилевского по XVIII веку, создает необходимость обращаться к некоторым публикациям, которые можно рассматривать в качестве либо фрагментов предполагаемого труда, либо неких предварительных авторских обобщений. К таковым можно отнести и Введение, предваряющее публикацию текста, изданного в 1990 г.

Обратимся к Введению⁴⁷⁵, в котором Лаппо-Данилевским намечены контуры его научного подхода и концепции развития «умственной» культуры XVII-XVIII столетий. Эту сферу интеллектуальной жизни, как это хорошо видно из его статьи « Идея государства и главнейшие моменты ее развития…», историк изучал на основе обращения к индивидуальному опыту усвоения русскими «книжниками» общественно-политической мысли Запада. Представим содержание и смысл основных идей опубликованного Введения.

В нем кратко излагается история заимствования русским образованным сообществом традиций западноевропейской светской культуры. При этом в первую очередь, им определяется роль «главенствующего» в системе всей средневековой европейской культуры религиозно-христианского элемента, ставшего в результате внутренних культурных трансформаций источником возникновения новых идей. В центре внимания историка – особенности рецепции западноевропейских идей, глубина и степень органичности их усвоения в русской национальной культуре.

Создавая общеевропейский культурный контекст этого процесса, Лаппо-Данилевский обозначает религиозные войны XVI-XVII вв., как явление, которое вызвало к жизни новую протестантскую культуру и повлекло, по его мысли, появление не только светских традиций, но и формирование различных оттенков религиозных настроений в Европе. Поэтому начавшееся воздействие западноевропейских общественно-политических идей на русскую образованную среду, ставшее возможным в результате изменений мировоззренческих настроений в обществе и общей культурной атмосферы, происходивших в Московском государстве⁴⁷⁶, осуществлялось в ситуации разделения европейского общества на два религиозных течения – католичество и протестантство.

Русская православная культура, показывает историк, оказывается в сложной ситуации проблемы культурного выбора, которую нельзя было решить без учета внутренних обстоятельств. По мнению А.С. Лаппо-Данилевского, католицизм вызывал в православной среде большее «подозрение» и неприятие, чем протестантизм, дававший «человеку больше свободы для развития новой светской образованности», поэтому он, объективно, мог бы стать каналом трансляции светской идеологии. Но элементы светской культуры, присущие в той или иной мере, обоим направлениям религиозной мысли, делает вывод историк, не могли иметь свободного распространения в московском обществе в силу жесткой оппозиции к ним «строго православной точки зрения». Она создала основания специфическому механизму заимствования: в лоне самой православно-культурной традиции не оказалось необходимых потенций («образовательных средств») для самостоятельного выделения из «чужеземной культуры» светских начал для нужд собственной государственно-культурной жизни. При этом историк подчеркивает (и этим самым окончательно отказывается от одной из ведущих идей своей магистерской диссертации), что сама постановка подобной задачи потребовала бы от русских «книжников» «переработать систему культуры, т.е. создать новый и цельный тип культуры»⁴⁷⁷.

Фактически, Лаппо-Данилевский приходит к выводу, что в XVII веке целостный национальный тип культуры в России не был создан ни на базе восприятия западноевропейских идейных традиций, ни на основе внутреннего саморазвития. Он отмечает фрагментарный и зачастую случайный характер процесса рецепций, нарушающий целостность заимствуемых идей из системы «латинского учения». Из этого вытекало исторически предопределенное, по мысли историка, «запоздание» в развитии русской интеллектуальной культуры: идеи «латинского учения», «подновленные Возрождением», получают «некоторое распространение в России лишь в XVII столетии, а культурные начала, выработанные в эпоху Реформации, стали прививаться к нам лишь в эпоху преобразований конца XVII-начала XVIII в.»⁴⁷⁸ .

Процесс высвобождения мысли «из-под гнета старинных традиций» и интенсивное проникновение в российскую культуру светской мысли, в виде идей «естественного права», начинаются по Лаппо-Данилевскому, в эпоху преобразований Петра I. Самостоятельное же значение «светские элементы» приобретают только в век Просвещенного абсолютизма: при помощи «рационалистических или позитивных принципов…русские люди того времени начинали конструировать самые понятия об обществе и государстве»⁴⁷⁹. Однако заданный предшествующим столетием алгоритм рецептивной культуры не был преодолен: произведения культуры «…были в большинстве случаев… не результатами оригинального и непрерывного творчества собственно русской мысли или попытками последовательной и дальнейшей ее разработки»⁴⁸⁰.

Не приобретя самостоятельности, заимствованная интеллектуальная культура не получила целостного и непротиворечивого выражения. В связи с этим Лаппо-Данилевский ставит вопрос о характере координирования процесса заимствования идей (прежде всего, государственно-политического содержания) между различными политическими центрами, а также властью и обществом. В XVI-XVII в. историк видит в России два центра заимствования – собственно Московское государство и Малороссию. Существование второго центра создавало основу для возникновения не совпадавших по характеру идейных течений, формировавшихся к тому же вне контроля и политико-прагматических задач правительства. Этому же содействовала разобщенность власти и общественных сил: «русское правительство и общество редко действовали вместе». В результате «лучшие представители» русского общества, «вкусившие плодов» «новой образованности», «нередко попадали в разногласие с правительством и развивали идеи, не раз вызывавшие правительственную реакцию»⁴⁸¹.

По мысли Лаппо-Данилевского наблюдалось и отсутствие единства «самого процесса эволюции политических идей». Их носители, не будучи оригинальными мыслителями, не создавали, говоря современным языком, единое интеллектуальное поле. Поэтому, подчеркивает Лаппо-Данилевский, их «произведения слишком мало влияли друг на друга; они большею частью не оказывались звеньями одного и того же эволюционного ряда…». Из этих наблюдений следовал вывод, сделанный на основе обращения к одному из видов интеллектуальных явлений: «…процесс старинного нашего правосознания приходится назвать скорее эпигенезом, чем развитием»⁴⁸². Поэтому такие известные мыслители и историки как В.Н. Татищев и М.М. Щербатов определялись им как «эклектики и компиляторы», обнаруживая лишь общее направление своего заимствования⁴⁸³.

В статье «Идея государства…», Лаппо-Данилевский также подчеркивал, что эволюция одного из элементов общественной мысли – идейной доктрины основ государственной жизни – была прерывистой, «а иногда даже случайной, без достаточно ясно выраженного индивидуального характера». Вместе с тем, проследив процесс заимствования европейских идей и теорий, связанных с секуляризацией представлений о предназначении государства, полномочиях власти и роли общества, он склонялся к тому, чтобы видеть в проявлениях общественной мысли и культуры развитие и прогресс⁴⁸⁴.

Завершают анализируемое Введение формулировки размышлений-тезисов, некоторым образом раскрывающие и определяющие основные ориентиры замысла и программные задачи труда Лаппо-Данилевского, его научные принципы и методику. Попытаемся коротко их сформулировать.

1. Из всего контекста Введения вытекает, что изучение российской общественной мысли и культуры невозможно без уяснения влияния европейских идей и основного смысла теорий и учений европейских мыслителей. Российская культура мысли – рецептивная по своей природе и историко-культурному происхождению.

2. Важно, по мысли Лаппо-Данилевского, изучить реальные условия российской общественной жизни. В этой связи целесообразно соотнести общее состояние российской культуры с характером образованности, особенностями рационалистических учений, правовых теорий, воспринятых и привнесенных в общественно-политический оборот, морально-этических и политических идей, свойственных русской общественной среде.

3. Следует, считал историк, учесть не только факты проникновения идей, но и раскрыть историю их распространения посредством различных коммуникативных каналов изучаемого времени: школьного обучения, деятельности образовательно-просветительских учреждений, представляющих как традиционную культуру, например, монастырскую, так и инновационные явления – университетскую и академическую культуру, литературный процесс, включающий, в том числе, «латино-польскую образованность» и пр.

4. Необходимо изучение самого процесса заимствования с акцентами: что привлекало соотечественников в западноевропейском идейном наследии для его творческой реализации в различных областях общественно-государственной практики, а что не затронуло интересов и сознания русского современника-читателя. Почему в Россию проникли те, а не иные течения, те или иные произведения, их выражающие. Историка интересовала и ачественная сторона заимствования: «интенсивность» и «экстенсивность» заимствований, целостность и «абсолютная ценность заимствуемого», глубина его усвоения. Предполагалось изучение персонального рецептивного опыта российских мыслителей, государственных деятелей.

5. Определение значения заимствуемых идей Лаппо-Данилевский связывал не только со степенью их распространения, но и «вызываемого ими отпора» со стороны определенных сил, т.е. предполагал, по логике рассуждений, обратиться к идейно-политическим баталиям и противостояниям между оппонентами.

Завершается Введение характерным для стиля и самооценок Лаппо-Данилевского рассуждением о несовершенстве своего труда, предполагавшегося для издания: «<…>автор не льстит себя надеждой, что он достиг…безупречных выводов<…>Лишь сознание, что жизнь человека преходяща, что в отмеренное ему время он не может постигнуть истину во всей ее полноте и что беспристрастная наука исправит, конечно, его заблуждения и ошибки, а может быть и признает некоторые из его выводов заслуживающими внимания, побудило автора приступить к печатанию настоящего труда»⁴⁸⁵.

Это резюме некоторым образом объясняет «ученую щепетильность» Лаппо-Данилевского, что было замечено еще Г.В. Вернадским (1919), и стремление к «совершенному, полному воплощению» найденной «истины»…», о чем писал И.М. Гревс (1920), и отсюда – длительность и незавершенность его работы над монографическим трудом, сомнения, которые им овладевали при решении его публиковать.

Опубликованная в 1990 г. часть текста труда историка, освещающая культурные процессы в России лишь XVII столетия, обращена к двум основным аспектам. Во-первых (отдел первый), к наблюдению за особенностями влияния западноевропейской культуры на Московскую Русь. Этот сюжет представлен исследованием системы образования и формирования схоластических традиций в России XVII века с акцентами в область становления политической и морально-этической культуры Нового времени. Во-вторых (отдел второй), внимание Лаппо-Данилевского сосредоточено на характеристике восприятия западноевропейских идей носителями русской культуры, выразительной чертой которой стала мировоззренческая оппозиция «восточников» и «западников» XVII столетия.

Две методологии – две научные школы

Методологические воззрения

Изучение творческой деятельности в науке двух виднейших лидеров петербургских историков позволяет сформировать представление о принципиально различающихся образах этих ученых, каждый из которых являлся носителем оппозиционных по отношению друг к другу методологических систем и, как следствие – различных схоларных традиций.

Научные взгляды и методология С.Ф. Платонова базировались на позитивистской доктрине, что подтверждается не только характером его методологических представлений, выраженных в исторических трудах и методологических пассажах в них, но и прямой рефлексией историка. Характеризуя свое «миросозерцание» в ходе «академического дела» (1930), он в качестве его базовых основ назвал «христианскую мораль, позитивную философию и научную эволюционную теорию». Вполне выражает позицию историка, как представителя петербургской школы, его известное признание: «Позитивизм, мною рано усвоенный, освободил меня от тех условностей метафизики, которые еще владели умами историков – моих учителей (Соловьев, Чичерин, Кавелин и др.), и привил мне методы исследовательской ученой работы, далекие от априорных умозрений. Наконец, эволюционная теория легла в основу моих представлений о сущности исторического процесса и обусловила весь строй моих университетских курсов»⁴⁸⁶. С.Ф. Платонов был силен в своем историко-научном эмпиризме и широкой эрудиции, в способности не только собрать и обработать фундаментальную фактографическую основу, но и быть незаурядным историком-рассказчиком, талантливым историком-преподавателем. Его отличало умение увлечь читателя и слушателя логикой, исторической точностью преподносимого факта, а также красотой стиля и построения своих научных и учебных произведений. Но Платонов не проявлял интереса к специальным «метафизическим» построениям и теориям, оставаясь верным прагматическим установкам позитивистского толка.

Система методологических представлений Платонова получила наиболее целостное выражение во Введении к «Лекциям по русской истории» (10-е изд., 1917)⁴⁸⁷. Здесь историк дает свое понимание истории как самостоятельной науки, изучающей «конкретные факты в условиях именно времени и места, и главной целью ее признается систематическое изображение развития и изменений жизни отдельных исторических обществ и всего человечества». Для достижения «научно-точной» и, одновременно, «художественно-цельной картины» прошлого историк сформулировал комплекс исследовательских задач/принципов, которые в сочетании с его пониманием смысла истории-науки наиболее выразительно демонстрируют его позитивистский подход. Он считал необходимым: «1) собрать исторические материалы, 2) исследовать их достоверность, 3) восстановить точно отдельные исторические факты, 4) указать между ними прагматические связи и 5) свести их в общий научный обзор или художественную картину. Те способы, которыми историки достигают указанных частных целей, называются научными критическими приемами».

Свое методологическое кредо Платонов сформулировал с рационально-прагматической позиции, подчеркивавшей профессиональную обязанность историка воплощать методологические принципы в исследовательской практике. В историографической части своего Введения, критикуя методы М.П. Погодина и М.Т. Каченовского, он отмечал, что, «ни тот ни другой не возвышались еще до дельного исторического мировоззрения: давая метод, они не давали результатов, к которым можно было прийти с помощью этого метода» (курсив мой – Н. А.).

Выражая мнение, что «история есть наука с широким будущим», Платонов полагал при этом, что перед историками стоят еще не выполненные учеными задачи сбора и изучения всего исторического материала, необходимого для создания картины прошлого, совершенствования приемов исследования с тем, чтобы достичь результатов, подобных «точным наукам». По мысли историка для русской исторической науки актуальным оставался курс на выполнение историко-национального научного проекта в целях понимания настоящего и перспектив будущего через объяснение прошлого. В этой связи «долг национальной историографии» виделся ему в том, «чтобы показать обществу его прошлое в истинном свете»^.488.

Таким образом, для С.Ф. Платонова характерна позиция историка-позитивиста, ориентированного на приоритет исторического факта, добытого из источника, истинность которого достигается посредством критических приемов установления достоверности источника. Историческое построение, по его убеждению, опирается на выявление прагматической взаимосвязи фактов, из чего складывается картина жизни того или иного исторического сообщества.

Теоретико-методологические взгляды А.С. Лаппо-Данилевского позволяют видеть в нем ученого иных творческих приоритетов и способностей, а именно: историка-теоретика, глубокого мыслителя с выраженным интересом к разработке исторической эпистемологии. Главный труд историка – «Методология истории» – является важнейшим историографическим источником для изучения этих аспектов его творчества. Неоднократные попытки осмыслить научные идеи историка-теоретика породили отдельную историографическую традицию⁴⁸⁹. Драматическая судьба идейно-теоретического и, в целом, научного наследия историка определила сложную траекторию его возвращения в национальную историографию и осмысления его творчества в современной науке.

«Методология истории» не раз являлась объектом специального анализа, как в общенаучных, так и в учебно-образовательных целях. Не повторяя уже имеющиеся характеристики этого труда, предназначенные или используемые для/в студенческой аудитории⁴⁹⁰, заострим внимание лишь на отдельных аспектах.

Рассмотрим инновационный характер его идей для современной ему науки, что придавало их автору имидж ученого-новатора и закладывало фундамент для формирования особой схоларной традиции. Заметим также, что освоение современной историографией наследия Лаппо-Данилевского – процесс, активно продолжающийся, а потому целесообразно опираться на опыт интерпретаций его теоретических идей.

Для уяснения характера восприятия им теоретико-методологических идей европейских ученых и смысла его собственного методологического проекта, необходимо обратиться к вопросу о философско-теоретических приоритетах автора «Методологии»⁴⁹¹.

Несомненна связь философских и методологических представлений историка с неокантианской программой в версии Баденской школы, что отмечается, практически, всеми исследователями его творчества. В то же время примерно с 1990-х гг. в трудах отечественных историографов начинает утверждаться мысль о творческом им использовании идей немецких теоретиков и формировании оригинальной теоретико-методологической концепции, ставшей основой эволюции неокантианского течения, сложившегося в дореволюционной России в философской и научной мысли⁴⁹².

В творческом осмыслении А.С. Лаппо-Данилевским неокантианских идей важно подчеркнуть, во-первых, его явное сомнение в выдвигаемой как представителями Баденской школы, так и их предшественниками, мысли о принципиальном различии метода и задач исторической науки и наук естественного цикла. Полагая, что процессу познания мира человека (культуры) и мира природы (натуры) свойственны общие принципы, он искал единую основу познания прошлого в соединении номотетического и идеографического подходов, которые, по версии немецких теоретиков, разделяли методологии этих двух сфер познания. Он считал, что в общем историческом процессе воплощаются различные интенции истории жизни человечества: он включает как типичные, повторяющиеся, основанные на причинно-следственных связях явления, требующих обобщений и установления законосообразности в истории, так и единичные, индивидуальные, уникальные факты, становящиеся для историка непосредственными объектами познания. Но «один и тот же объект можно рассматривать не только с номотетической точки зрения, но и с идеографической»⁴⁹³. Отсюда понятен настойчивый и скрупулезный поиск Лаппо-Данилевским особенностей и перспектив применения как номотетического, так и идеографического построения исторического знания, что им показано на основе глубокого теоретического анализа идей различных европейских мыслителей в первой части его труда («Теория исторического знания»).

Подводя некоторые итоги своему рассмотрению номотетического и идеографического построения исторического знания, Лаппо-Данилевский подчеркивал, что историк, вырабатывая свою систему изучения тех или иных явлений, может «соединять» номотетический и идеографический подходы. Но, осуществляя эту методическую комбинацию, он должен в то же время «сознательно» различать и не смешивать между собой на методологическом уровне две точки зрения – номотетическую и идеографическую⁴⁹⁴.

Сама по себе попытка «примирить» посредством синтеза обозначенные подходы со всей очевидностью демонстрируют в Лаппо-Данилевском ученого, концепция которого не является неокантианской в чистом виде, как это нередко приписывают ему. Он, опираясь на теоретико-методологический опыт XIX века, был ориентирован на поиск оснований новой методологической системы. Как подчеркивают О.М. Медушевская и М.Ф. Румянцева⁴⁹⁵, эпистемологический потенциал его теоретико-познавательной концепции формировался в историческую эпоху, знаменующую переход человечества от новой к новейшей истории. В основе этого перехода лежали механизмы глобальных процессов. Начало XX века привносит в сферу науки изменение представлений об объекте исторического знания: завершается время создания «национальных историй» и открывается эпоха формирования глобальных концепций.

Объясняя в этой связи новую ситуацию в науке, связанную с кризисом познавательных возможностей мировой истории, О.М. Медушевская подчеркивает, что в его основе лежала методологическая ограниченность господствовавшей позитивистской методологии, сложившейся на базе европоцентристской модели научно-исследовательского профессионализма, потенциал которой оказался бессильным перед вызовом глобальной истории. Обращаясь к известному комментарию этой ситуации Л. Февром – «Познания наши превысили меру нашего разумения <…>. Старые теории необходимо было заменить новыми», О.М. Медушевская подчеркивает, что область истории глобальных процессов требовала нетрадиционных методологий⁴⁹⁶.

А.С. Лаппо-Данилевский был одним из первых российских мыслителей, осознавших этот методологический поворот. Понятия «мировое целое», «всеединое человечество», «индивидуальность» составляют основу его рассуждений. «Мировое целое» в построениях историка является, по его словам, «предельным» понятием для историка. Оно означает весь, окружающий человека мир – «целостную действительность», которая «заключает все эмпирически данные нам представления», составляющие части этой действительности, в контексте которой историк воспроизводит совокупность связанных между собой исторических фактов⁴⁹⁷.

Понятие «исторический факт» подверглось в методологической системе А.С. Лаппо-Данилевского специальной разработке при рассмотрении вопросов об объекте исторического познания. Проблема «Что изучает историк?» всегда сохраняла и сохраняет теоретико-методологическую актуальность. Ответ на вопрос историка «Что такое исторический факт?» призван был определить предмет исторического изучения. Исходя из того, что объектом внимания ученого-историка является то, что изменяется («только бывание, изменение того, что пребывает, интересует историка…»), Лаппо-Данилевский уточняет, что историк, «главным образом, интересуется качественными изменениями», которые при этом «происходят в чужой психике»⁴⁹⁸.

Корректируя свою мысль, Лаппо-Данилевский сосредоточивает внимание на проблеме исторического факта как явления психологической природы, полагая, что теоретический смысл исторического факта связан с «воспроизведением» (как познавательным актом историка) «чужой одушевленности». Речь идет о том, что историк, создавая в познавательной деятельности объект познания (Лаппо-Данилевский говорит о «конструкции объекта исторического познания»⁴⁹⁹), обращен, прежде всего, к изучению социальных явлений в индивидуальном или коллективном их выражении. Изучаемые историком индивидуумы и социальные группы, являясь носителями сознания и психологии, которые были свойственны определенным культурам прошлого, рассматриваются автором «Методологии истории» как выразители «чужой одушевленности»; ее, в первую очередь, и познает историк. Обращение к этимологии слова «факт» (factum) убеждает ученого в том, что для историка факт – это то, что является результатом «воздействия индивидуальности на окружающую его среду»: будь то кем-то сделанная вещь, или совершённое действие, или сказанное слово⁵⁰⁰. Рассматривая психику и сознание человека в качестве импульсов, определяющих событийную канву и смысл исторического процесса, Лаппо-Данилевский заключает: «под историческим фактом<…>следует преимущественно разуметь воздействие сознания данной индивидуальности на среду, в особенности на общественную среду»⁵⁰¹.

«Всеединое человечество» рассматривается ученым-методологом как категория, представляющая часть «мирового целого» и означающая «историю человечества», которая выступает в познавательном акте в качестве объекта исторического познания.

«Индивидуум/индивидуальность» предстают в «Методологии истории» персональными или коллективными акторами истории, являющимися создателями продуктов культуры. Именно они – «продукты», «произведения», «остатки» деятельности человека прошлого – становятся для историка информационной основой исследований – историческими источниками.

Учение об исторических источниках составляет сердцевину его методологии⁵⁰². Центральным элементом этого учения является знаменитое определение Лаппо-Данилевским исторического источника. Исходя из того, что любой реально существующий объект можно называть историческим источником и замечая попутно, что в определенном смысле всякий исторический источник является историческим фактом, он акцентирует внимание на «психологическую» точку зрения в понимании природы исторического источника. С этой позиции, по Лаппо-Данилевскому, «исторический источник есть…продукт человеческой психики». Этого, однако, замечает он, недостаточно, чтобы полностью понять данный феномен, поскольку и «мысль есть психический продукт мыслящего субъекта». Поэтому Лаппо-Данилевский поясняет, что источником «психический продукт» может стать при условии его доступности восприятию историка. А это значит, что источником может выступать только тот «продукт», который реализуется и запечатлевается «в каком-либо материальном образе», то есть «лишь тот психический продукт, который реализован, становится историческим источником». На основе этой цепочки рассуждений Лаппо-Данилевский подводит итог своей дефиниции: «Под историческим источником …должно разуметь доступный чужому восприятию, т.е. реализованный продукт человеческой психики»⁵⁰³. По мнению многих ученых, подобное понимание природы исторического источника сближает его теоретические построения с философской концепцией В. Дильтея.

В то же время, по мысли О.М. Медушевской, вся методологическая система Лаппо-Данилевского может восприниматься в парадигме феноменологической философии ⁵⁰⁴. Сопоставляя идеи одного из виднейших основателей феноменологии Э. Гуссерля с теоретическими воззрениями А.С. Лаппо-Данилевского, она подчеркивает принципиальное их сходство, называя российского ученого феноменологом. О.М. Медушевская, исходит из факта творческого синтеза в его методологии идей, выраженных в ряде теоретико-методологических доктрин, актуальных для своего времени и альтернативных позитивизму. На этой основе она делает вывод о создании им «оригинальной, не имеющей аналогов в других направлениях западной или отечественной науки парадигмы: особого учения о методах, обеспечивающих строгую научность исторического – шире – гуманитарного знания».

Определяя и поясняя смысл методологии Лаппо-Данилевского, Медушевская посредством собственного комментирования подчеркивает, прежде всего, важнейшее положение историка-методолога о том, что «феномен человеческого общения – «признание чужой одушевленности» познаваем в его материализованной форме. Человек реализует свое мышление через создание произведений; они, в свою очередь, расширяют хронологические и пространственные пределы общения, информационного обмена. Источник в определении ученого – «реализованный продукт человеческой психики», и в этом смысле он реален<…>Реализованный продукт – исторический источник – восстанавливается в ходе исследовательских изысканий таким, каким, возможно, не осознавали современники и сам автор: как явление культуры (данной эпохи, страны, народа, государства, личности). В свою очередь, воссоздав культурное явление как целое, гуманитарное знание получает новые возможности для постижения породившей данный феномен культуры»⁵⁰⁵.

Нельзя не заметить, что инновационные для начала XX в. теоретико-методологические идеи А.С. Лаппо-Данилевского остаются востребованными и в современной науке, что является показателем того факта, что его наследие, оставаясь актуальным, еще не ушло в лету времени и историографии.

Методологический опыт петербургских историков свидетельствует, что С.Ф. Платонов и А.С. Лаппо-Данилевский являлись яркими выразителями известной источниковедческой специфики Петербургской школы историков. И тот, и другой в своей научной деятельности выступали активистами на поле источниковедческих разысканий. Но, как вытекает из обзора их методологических позиций, природа и теория источника, а также смысл источниковедения, как научного знания и дисциплинарной культуры, воспринимались ими как представителями оппозиционных методологических систем. Несомненно: источник расхождений между этими учеными и причину охлаждения межличностных отношений следует искать в приверженности их различным методологиям.

С.Ф. Платонов – ученый, нацеленный на эмпирическое освоение историко-научного и исследовательского пространства – оставался верным позитивизму и соответствующему его методологическим установкам пониманию научного смысла исторического источника и задач историка в объяснении истории.

А.С. Лаппо-Данилевский предстает как ученый-теоретик и методолог-новатор, своими идеями проложивший дорогу к новому историческому знанию, основанному на выработке научных принципов достижения историей образа «строгой науки», и пониманию того, что основу этого образа составляет иное в сравнении с позитивизмом представление о социально-информационной природе исторического источника как познавательной основы для историка.

Современные научные оценки источниковедческих достижений С.Ф. Платонова и А.С. Лаппо-Данилевского, например, у О.М. Медушевской и С.О. Шмидта, основаны на различающихся научных подходах, свойственных изучаемым историкам: О.М. Медушевская видит в Лаппо-Данилевском ученого-новатора феноменологического типа; фигура Платонова, представленная С.О. Шмидтом, выглядит как высшее достижение отечественной науки в области источниковедческих и исторических построений, но выполненных в традиционной (позитивистской) парадигме.