IV. Формы правления суть установленные среди людей порядки, обычно наследуемые традицией10

Естественное для человека состояние — это человеческое общество; человек рождается  в  обществе,  воспитывается  в  обществе,  просыпающиеся влечения юности тоже влекут человека к обществу, а самые сладкие для людей имена — отец, дитя, брат, сестра, любимый, друг, кормилец — это узы естественного права,  и  этими  узами связано всякое первоначальное, первобытное человеческое общежитие. Вместе с ними заложены и основы первых   форм   правления   среди   людей — это   порядок   семьи;   вне   семьи человеческий род не может существовать — это законы, данные природой и ею же ограниченные. Назовем их первым разрядом естественных форм правления, они же останутся разрядом высшим и последним.

Вот завершенный природой фундамент общества; человеческому рассудку или потребностям людей предоставлено возводить на нем свои здания. В тех областях земли, где живущие по отдельности племена и роды не испытывают нужды друг в друге, они и не принимают никакого участия в жизни племен, они и не думают поэтому возводить обширное здание политического устройства. Таковы прибрежные страны, где живут рыбаки, таковы луга, на которых пасут свои стада пастухи, таковы леса, где живут охотники, — если у них и не все подвластно отеческому и домашнему правлению, то все дальнейшие отношения между людьми основаны на договоре и поручении. Представим себе, что племя занято охотой; если у него возникает потребность, чтобы кто-либо руководил им, то вождем их станет главный охотник, самый ловкий, которого они будут слушаться, потому что добровольно избрали его и потому что этого требуют общие цели, само занятие рода, охота. Подобные предводители бывают у живот-

246

ных   которые живут стадами; вообще, если есть множество живых существ, то, что бы   они   ни   делали   сообща — странствовали,   оборонялись,   нападали, — нужен такой вождь, который будет руководить всем. Назовем такое устройство общества вторым разрядом естественных форм правления; оно встречается у всех тех  народов,  которые только удовлетворяют свои потребности  и живут,  как   мы  говорим,   в  естественном  состоянии.  Даже если народ избирает судей, то они все равно относятся к этому разряду, ибо выбирают самых  лучших  и  самых умных,  и для того  чтобы они  занимались определенным делом,  а когда кончится дело, то  кончится и их власть.

Но насколько же иначе обстоит дело с третьим разрядом — с формами наследной власти! Где кончаются тут законы природы, где они начинаются?  Было только естественно,  если самого справедливого и  умного человека соратники его избирали в судьи, и если он оправдывал доверие народа,  то  и  прекрасно, — он  мог  оставаться  судьей   до  старости.  Но  если старик умер, отчего сын его должен становиться судьей?  Ведь не потому же, что его породил самый умный и справедливый отец, какой только был на  свете;   ведь  он   не  мог  же   придать  ему  ума  и  справедливости,  когда порождал   его.   Но   и  природа   самого   дела   такова,   что   народ  не  обязан признавать  его  судьей  только  потому,  что  отец  его  был  некогда  избран на такую должность,  ведь  избран  он  был  по своим  личным  качествам, а  сын  не  воплощает  в   себе  отца;   и   более  того,   даже  если  бы  принят был такой закон, согласно которому даже нерожденных еще сыновей следовало бы считать судьями, даже если бы договорились о том, что даже нерожденный еще сын уже есть судья, вождь и пастырь народа, то есть самый мужественный, справедливый и умный человек, каковым следует и признавать его всякому, то все же такой договор о наследовании власти нельзя было бы примирить не то что с принципами права, но даже и с разумом. Ведь природа самыми благородными талантами награждает отнюдь  не семьи,  и  право  крови,  согласно  которому  один  не  родившийся еще  человек  получает власть  над   всеми  не   родившимися   еще   другими людьми,      это  для   меня   одна   из   самых   темных   формул   человеческого языка.

Наверное, существовали другие причины для введения наследной власти среди людей, и история не умалчивает о таких причинах. Кто дал форму правления Германии, кто — культурной Европе? Война. Варварские орды затопили всю Европу, вожди и знать варваров разделили между собою землю и людей. Отсюда — княжества, отсюда — ленные наделы, феоды; отсюда крепостная зависимость покоренных народов; завоеватели завладели собственностью, а что переменилось с тех времен, в свою очередь, предрешалось переворотами, войнами, договоренностью между сильными мира сего, — другими словами, все решала сила. Таким королевским путем идет вперед история, а исторические факты невозможно отрицать. Какая сила весь мир покорила Риму, Грецию и Восток — Александру? Какая сила утверждала великие монархии вплоть до Сезостриса и сказочной Семирамиды? Война. Не право, а насилие, завоевание; и завоева-

247

ние тоже стало правом — ввиду давности событий, или, как говорят наши теоретики государства, ввиду молчаливого согласия, а молчаливое согласие означает  в  этом  случае  одно:   сильный   берет  все,   что   захочет,  а  слабый отдает   и   терпит,   потому   что   не   может   ничего   переменить.   Итак,   право наследного правления, как и всякого иного владения, связано с цепью традиции:   первый   пограничный   столб   вбили   в   землю   сила   или   случай, и  влачили  эту  цепь  тоже  сила  или  случай   и  лишь  изредка  мудрость  и доброта. Наследники, преемники получали в свои руки то, что прибрал   к рукам родоначальник,  а   что всякому   имеющему   дастся   и   приумножится¹¹ — требует объяснений, это естественное следствие первоначального овладения землей и людьми.

Не думайте, что сказанное относится только к монархиям, к их чудовищным завоеваниям,  а что первоначальные государства возникали иным путем, ибо где это видано, чтобы они возникали иным путем? Ведь пока отец правил  в  своей  семье, он  оставался отцом,  и  сыновья его  становились  отцами,  и  их  он  направлял  лишь  советом.  И  пока племена  добровольно решали избрать себе судей и вождей, чтобы те занимались определенными делами народа, то эти лица только служили общей цели, были предводителями  общенародного  собрания,  и  никто  и  не  слышал тогда о таких титулах, как «господин», «царь», «король», самодержавный, наследный деспот, знающий только свою собственную волю и т. д. Но если народ погружался в дремоту и всю власть предоставлял своим отцам, вождям,   судьям   и,   наконец,   вручал   им   наследный   скипетр   власти — за   их заслуги, силу, богатства  и  все равно по каким еще причинам, чтобы эти отцы, вожди, судьи пасли народы как пастухи — овец, то при этом можно представить себе только одного рода отношения между правителями и народом: с одной стороны, слабость, с другой — могущество, право сильного.   Когда   Нимрод¹²   убивает   зверей,   а   потом   покоряет   людей — он охотник и в первом и  во втором случае. Предводитель поселения, орды, за которым следовали люди, словно животные, вскоре мог уже в обхождении с ними пользоваться правами человека над животными. Так бывало с теми правителями, которые воспитывали народы; пока они воспитывали народы, они были  их  отцами,  кормильцами,  законы  в  их  руках служили всеобщему благу; но стоило им стать своевольными, тем более наследными правителями,  и  в  их  руках  была  сила,  и  слабые  служили  им.  Нередко место льва занимал лис, но тогда и у него была сила; сила — не только в оружии, но и в коварности, хитрости, ловком обмане, в хитрости порой заключена еще большая сила. Короче говоря, между людьми существовала огромная разница, смотря по тому, каким   духом,   умом,   счастьем,   телосложением были они наделены, в какой стране жили, какому образу жизни ыли привержены, какого возраста достигли,  но  в соответствии с этими различиями  на земле  установилось  множество  форм  порабощения,  деспотии, и в некоторых странах,  увы!   эти  различные  формы только сменяли друг друга. Так, воинственные горные народы затопляли долины и равнины; климат, бедствия, лишения закалили   их,   и   они   устанавливали   свое господство по всей  земле,  пока  в более теплых  странах  не  уступали  рос-

248

коши и не были покорены другими   народами. Так-то   завоевывали   наш древний Теллус — нашу Землю, и история ее стала печальным зрелищем грабительских походов, охоты на людей. Почти всякая граница между странами, всякий рубеж эпох полит кровью жертв, слезами угнетенных, такими занесены они в книгу времен. Самые знаменитые имена есть среди этих губителей рода человеческого, коронованных, жаждущих короны палачей, и что еще печальнее, самые благородные люди волею судеб вынуждены были стоять на этих черных подмостках, угнетая своих братьев. Отчего получается так, что историю царств земных писали, лишь редко достигая разумных конечных результатов?  Оттого, что таковы события на земле—они редко приводили к  разумным  результатам,  не дух человечности   а страсти овладели землей,  и  они народы  сгоняли,  словно диких зверей, они, словно зверей, гнали их друг против друга. Если бы Провидению было угодно, чтобы высшие существа правили нами, насколько иначе выглядела бы история! Но нить событий напрягали из всех сил и, когда угодно было судьбе,  пряли — герои,  то  есть  честолюбивые,  сильные  или хитрые и предприимчивые люди. Если бы в целой всемирной истории мы ни в чем не заметили низости человеческого рода, то всю низость людей представила бы нам история форм правления; если судить по ним, то Землю нашу следовало бы называть не Землей, а Марсом или Сатурном, пожирающим своих детей.

Что же делать? Винить ли Провидение в том, что разные области на нашем земном шаре оказались столь различными, а дары природы столь неравномерно распределены между людьми? Напрасно печалиться, несправедливо жаловаться, ибо жалобы такие вступают в явное противоречие с намерениями Провидения. Ведь чтобы населить землю, нужно было воздвигнуть горы, но в горах поселились суровые горные  народы. А когда эти горные народы пролились в долины и поработили предающуюся роскоши низменность, то и низменность была такова, что по большей части заслуживала своей участи; ну почему эти люди, эти обитатели долин позволили  поработить   себя,   почему   изнежили   они   свои   тела,   обласканные природой, почему предались ребяческой неге   и   суете?   Можно   считать принципом истории:  никто  не покорит  народ,  который сам  не  позволит покорить себя, народ, который сам не заслуживает рабства. Лишь трус — раб по рождению, лишь глупца природа   поставила  служить   умному,  но глупцу и хорошо, когда он служит, и он был бы несчастлив, если бы ему выпало на долю отдавать приказания.

Кроме того, от природы люди не столь уж неравны, они становятся неравными благодаря воспитанию, это можно видеть даже на примере одного и того же народа при разных формах правления. Страдая под ярмом деспотизма, и самый благородный народ утратит свое благородство, мозг костей его будет попран, а коль скоро самые тонкие и самые прекрасные таланты его идут во зло, служат лжи и обману, льстивому рабству и пышной жизни, — удивительно ли, что народ привыкает к своему ярму, целует и увивает цветами свои цепи? Как бы ни жалка была такая судьба людей в жизни и в истории, ибо выйти из пропасти привычного, ставшего при-

249

вычным рабства значит пережить чудо, значит полностью переродиться, но все же такие бедствия — дело рук человеческих, а не творение природы. Лишь семьи связаны узами природы, дальше же природа предоставила роду человеческому полную свободу устраивать общество, самое тонкое произведение человеческого искусства. Сумели люди устроиться хорошо — прекрасно; выбрали они тиранию и терпят дурную форму правления, — что ж, пусть несут они свое бремя. И благая мать Природа могла

только учить людей — посредством разума, исторической традиции и, наконец, посредством чувства боли, через ощущение человеком своего жалкого существования. И, следовательно, только внутреннее вырождение человеческого общества и допустило порочные и извращенные формы правления в человеческую жизнь, ибо каким бы жестоким, каким бы тяжким ни был деспотизм, но разве не делит слуга добычу со своим господином, разве деспот не самый гнусный раб?

Но неутомимая, благая мать Природа не покидает своих детей и тогда, когда  они  гнусно   вырождаются,  горький  напиток  рабства  она  услащает забвением и привычкой. Пока народы бодры, пока силы их цветут, пока природа питает их хлебом,  взращенным ими в поте лица своего, нет места изнеженным  султанам;   суровая  земля,  полная лишений  жизнь — вот крепость свободы народов.  Но если народы уснули на мягком ложе природы, если не воспротивились они наброшенной на них сети, то природа спешит прийти к ним на помощь, утешить их, она несет им кроткие дары; ведь деспотизм заранее предполагает некую слабость, мягкотелость, жизненные удобства, а такие удобства проистекают из даров природы или из искусства. В большинстве стран, где у власти стоят деспоты, природа кормит и одевает людей, и самим людям не приходится затрачивать усилия, чтобы быть сытым  и одетым, так что человеку остается только приспособиться, вытерпеть  ураган,  проносящийся  над  его  головой,  а потом он может уже вдохнуть в себя свежесть и утешение и существовать, не обходясь без наслаждений. Вообще говоря,  жребий,  выпадающий на долю человека, будет ли он счастлив или несчастлив в жизни, совсем не зависит от того, царствует человек или служит в рабстве. Потому что бедняк может быть счастлив, а раб в цепях — свободен, и самые несчастные и недостойные рабы — это деспот и орудия его воли, нередко целые роды и династии деспотов.

Поскольку все затронутые мною положения по существу своему должны быть объяснены самой историей, то и развивать их предоставляется в историческом обзоре. Пока же дозволены некоторые общие замечания:

1. Вот легкий, но дурной принцип для философии человеческой истории; «Человек — животное, нуждающееся в господине и счастье своего конечного предназначения ожидающее от своего господина или господ». Приведем обратное суждение: «Человек, нуждающийся в господине, — животное; как только он становится человеком, он уже, собственно говоря, не нуждается в господине». Вот как обстоит дело: природа не предназначила человеческому роду никакого господина, и лишь животные пороки и страсти человека таковы, что возникает потребность в господине. Женщине ну-

250

жен   мужчина,   мужчине — женщина,   ребенку   еще   не   воспитанному — родители,   его  воспитывающие,   больному   нужен   врач,  спорщику — судья  в споре, толпе — предводитель. Все это — естественные отношения, и заложены они в самой природе вещей. Но в природе человека совсем не заложено понятие о некоем необходимом для него деспоте — деспоте-человеке. Нужно сначала представить,  что человек слаб,  и тогда ему нужен  защитник, что человек — вечное дитя, и тогда ему нужен опекун, что человек — дик, и тогда ему нужен укротитель, что человек — мерзостен, и тогда ему нужен карающий  его  злодеяния  ангел.  Итак,   все  формы  правления,  какие  есть среди людей, порождены нуждою и существуют только потому, что существует нужда. Но ведь только никуда не годный отец будет воспитывать сына своего так,  чтобы  тот  всю  жизнь оставался  ребенком   и  нуждался в опекуне, и только дурной врач будет давать пищу болезни, чтобы больной   до   самой   своей   могилы   не   смог   обходиться   без   врача,— остается применить  сказанное  к  воспитателям рода человеческого,  к отцам отечества и их воспитанникам.  Или уж эти воспитанники совершенно не способны сделаться  чуточку лучше,  или же  в течение тех тысячелетий, что существуют разные формы правления,   люди   должны  были   бы   заметно стать  лучше  и  должно   было   бы   стать  ясно,  для  чего,   для  какой  цели воспитывали их отцы. Позднее нам такие цели станут весьма ясны.

2. Природа воспитывает людей семьями, и самое естественное государство — такое, в котором живет один народ, с одним присущим ему национальным характером. Этот характер сохраняется тысячелетиями, и если природного государя народа заботит это, то характер такой может быть развит наиболее естественным образом; ведь народ — такое же естественное растение, как и семья, только у семьи меньше ветвей. Итак, кажется, что ничто так не противно самим целям правления, как неестественный рост государства, хаотическое смешение разных человеческих пород и племен под одним скипетром. Скипетр слишком мал и бессилен, чтобы можно было прививать к нему столь противоречивые части, и вот их дурно склеивают между собой, и получается весьма непрочная машина, ее называют государственной машиной, в ней нет внутренней жизни, нет симпатической связи отдельных частей. Такие царства и самому лучшему монарху крайне затруднят возможность заслужить прозвание «отца отечества», они в истории — словно символы монархий в видении пророка: голова льва, хвост дракона, крылья орла, лапы медведя — все соединено в одно целое¹³, целое весьма непатриотического свойства. Словно троянские кони, сходятся эти махины, обещают друг другу бессмертие, но ведь они лишены национального характера, в них нет жизни, и лишь проклятие рока обречет на бессмертие силой пригнанные друг к другу части, ведь искусство государственного управления, породившее их, играет народами и людьми, словно бездушными существами. Но история показывает нам, что такие орудия человеческой гордыни сделаны из глины и, как всякая глина, распадутся на земле в пыль и прах.