§7. Перифраз
Перифраз – это развернутая метонимия, замена слова иносказательным описательным выражением.
Простой пример перифраза можно найти сонете 143, который цитировался в §5 в связи с развернутыми сравнениями. Там, в составе сравнения, имеется фраза: “...as a careful housewife runs to catch/One of her feather’d creatures broke away” (“...как заботливая хозяйка бежит, ловит какое-нибудь пернатое создание, отбившееся от рук”). Здесь, очевидно, “feather’d creatures” (“пернатые создания”) означает просто “домашние птицы”. По аналогии со сравнениями и метафорами, такой перифраз можно назвать нераспространенным, проходным; как и в случае со сравнениями и метафорами, нераспространенный перифраз для Шекспира не характерен.
В сонете 21, полемизируя с другими поэтами, которые злоупотребляли пышными сравнениями, Шекспир пишет: “...my love is as fair/as any mother’s child, though not so bright/As those gold candles fix’d in heaven’s air” (“предмет моей любви красотой не уступает никому, рожденному женщиной, хотя и не так ярок, как эти золотые свечи, поставленные в небе”). Перифраз “mother’s child” вместо “man” или “woman” понадобился, возможно, для того, чтобы избежать указания на пол этого предмета любви (сонеты этой группы посвящены молодому человеку, Белокурому Другу, однако явно поэт этого почти нигде не указывает). Другой перифраз, “those gold candles fix’d in heaven’s air” вместо “звезды”, вероятно, имеет пародийный характер – дает пример излишне пышной и пустой метафоричности.
В сонете 71 Шекспир пишет, обращаясь к Другу: “No longer mourn me when I am dead/Than you shall hear the surly sullen bell/ give warning to the world that I am fled/From this vile world, with vilest worms to dwell” (“Когда я умру, оплакивай меня не дольше, чем будешь слышать мрачный, зловещий колокол, оповещающий мир о том, что я бежал из этого низкого мира в нижайший мир червей”.) Как видим, здесь, вместо того, чтобы написать просто “оплакивай меня только до тех пор, пока меня не похоронят” поэт прибег к развернутому перифразу, составившему образ, исполненный мрачной выразительности. Попутно Шекспир одной фразой мастерски выражает свое трагическое мироощущение, не только дав этому миру эпитет “vile” (“низкий”, “подлый”, “гнусный”), но дав понять, что помышляет о “бегстве” из него в мир червей.
В сонете 104 Шекспир пишет своему Белокурому Другу: “Three winters cold/Have from the forests shook three summers’ pride,/ Three beauteous springs to yellow autumn turn’d/In process of the seasons have I seen,/Three April perfumes in three hot Junes burn’d/Since first I saw you fresh, which yet are green” (“Три холодных зимы отряхнули с лесов три великолепных летних наряда; с течением сезонов я видел, как три прекрасных весны обернулись желтой осенью, и три благоуханных апреля сгорели в жарком июне с тех пор, как я впервые увидел тебя, свежего, – а ты по-прежнему юн”.) Здесь вместо того, чтобы сказать “прошло три года с тех пор, как мы впервые встретились”, поэт разворачивает сложное иносказание, подробно и метафорически описывая троекратную смену сезонов. Этот перифраз, представляющий и самостоятельную поэтическую ценность, преследует по меньшей мере три цели: во-первых, поэт дает выход своему восприятию быстротекущего времени (тема, постоянно присутствующая в его сонетах); во-вторых, благодаря столь развернутому перифразу три года, о которых идет речь, предстают как значительный, насыщенный отрезок времени; в-третьих, вся эта картина быстрой гибели всех лучших проявлений природы (листья опадают, весна оборачивается осенью, благоуханный апрель “сгорает” в июньской жаре) подготавливает контраст с концовкой “а ты по-прежнему юн”, которой тем самым придается большое значение и сложный смысл.
В сонете 73 также имеется перифраз, касающийся времени года: “That time of year thou mayst in me behold/When yellow leaves, or none, or few, do hang/Upon those boughs which shake against the cold,/Bare ruin’d choirs, where late the sweet birds sang.” (“Ты видишь во мне такое время года, когда лишь немногие желтые листья еще висят на ветвях, качающихся на холодном ветру, – голые разрушенные хоры, на которых прежде пели милые птицы”.) На первый взгляд, здесь имеется классический перифраз – вместо того, чтобы сказать “осень”, поэт дает ее образное описание. Но, в отличие от предыдущего случая, здесь важно то, что этот перифраз входит в состав метафоры “ты видишь во мне осень (т. е. старость)”, и все выразительные подробности осеннего пейзажа (последние желтые листья, трясущиеся на холоде ветви, умолкшие птицы) автор метафорически относит к самому себе – и предалагает это сделать читателю.
Среди других стилистических приемов, играющих существенную роль в сонетах Шекспира, можно отметить игру слов и аллитерацию, которые мы оставляем за пределами нашей работы.
77777777777777777777777777777777777777777777777777777777777777777777777777777
Создавая гимн любви и дружбе, Великий Бард использует многие художественные средства, к которым обращались предшественники. Это, например, приём контраста, ярко прослеживающийся, в частности и в приведённом выше сонете 25 (любовь здесь противопоставляется славе, титулам и власти). Речь Шекспира необычайно метафорична, наполнена сравнениями, яркими художественными образами. Так, сонет 102 пронизывает традиционное для поэзии сравнение влюблённого с соловьём:
Люблю, — но реже говорю об этом, Люблю нежней, — но не для многих глаз. Торгует чувством тот, что перед светом Всю душу выставляет напоказ. Тебя встречал я песней, как приветом, Когда любовь нова была для нас. Так соловей гремит в полночный час Весной, но флейту забывает летом. Ночь не лишится прелести своей, Когда его умолкнут излиянья. Но музыка, звуча со всех ветвей, Обычной став, теряет обаянье. И я умолк, подобно соловью: Своё пропел и больше не пою.
В то же время, как отмечает А. Аникст, наряду с привычными поэтическими ассоциациями у Шекспира часто встречаются образы и сравнения неожиданные и на первый взгляд даже непоэтичные. Их он черпает из явлений, которые могут показаться совершенно далёкими от поэзии. Вспомните, встречали ли вы у кого-либо из поэтов уподобление памяти судебному процессу, на который в качестве свидетелей вызываются воспоминания? Наверное, нет. Давайте проследим, как интересно эту метафору разворачивает Шекспир:
Уж если ты разлюбишь, — так теперь, Теперь, когда весь мир со мной в раздоре. Будь самой горькой из моих потерь, Но только не последней каплей горя! И если скорбь дано мне превозмочь, Не наноси удара из засады. Пусть бурная не разрешится ночь Дождливым утром — утром без отрады. Оставь меня, но не в последний миг, Когда от мелких бед я ослабею. Оставь сейчас, чтоб сразу я постиг, Что это горе всех невзгод больнее. Что нет невзгод, а есть одна беда Твоей любви лишиться навсегда.
Не случайно Сонеты Шекспира сравнивают с драмами — подобно тому как в драме главное действующее лицо переживает некий конфликт, так и в сонетах лирический герой проходит через сложные душевные испытания. Сначала перед читателем предстаёт человек, полный веры в справедливое устройство мира. Его иллюзии рушатся при столкновении с тёмными сторонами жизни. С особой силой тема разочарования личности в окружающей действительности звучит в сонете 66:
Зову я смерть. Мне видеть невтерпёж Достоинство, что просит подаянья, Над простотой глумящуюся ложь, Ничтожество в роскошном одеянье, И совершенству ложный приговор, И девственность, поруганную грубо, И неуместной почести позор, И мощь в плену у немощи беззубой, И прямоту, что глупостью слывёт, И глупость в маске мудреца, пророка, И вдохновения зажатый рот, И праведность на службе у порока.
Всё мерзостно, что вижу я вокруг… Но как тебя покинуть, милый друг!
В основу этого сонета положена антитеза — автор противопоставляет человеческим добродетелям реалии окружающего мира, в котором царят ложь, жестокость и глупость. Использует автор и такой художественный приём, как анафора — повтор созвучий или одинаковых слов в начале стихотворной строки или прозаической фразы. Постоянно повторяющийся союз и как бы усиливает главную мысль произведения — возмущение существующим укладом жизни. Интересен этот сонет ещё и своей особой формой — он состоит всего лишь из двух предложений, первое из которых имеет 12 строк, второе — 2. Характеризуя сонеты великого соотечественника, известный английский поэт-романтик Вильям Вордсворт назвал их «ключом, которым Шекспир открыл своё сердце». Для творческих читателей разных эпох они стали ещё одним незаменимым ключом — тем, который открывает сердца и души их самих.
Одна из красот поэзии – яркая образность. Основу образной системы поэзии английского Возрождения, и Шекспира в частности, составляет метафоричность. Теория поэзии эпохи Возрождения считала, что нельзя просто назвать предмет или описать его наиболее непосредственным образом. Всякая мысль, событие, переживание должны быть выражены посредством сравнения, уподобления одного предмета другому.
С первых же стихотворений, составляющих шекспировский цикл, читатель сразу сталкивается с этой особенностью поэзии Шекспира. Их тема проста – поэт уговаривает друга жениться, чтобы его красота не исчезла из мира и перешла к его потомству. Стоит вчитаться в первые семнадцать сонетов и убедиться, как разнообразно воплощается Шекспиром эта мысль.
В сонете 1 красота друга уподоблена богатому урожаю, а его нежелание жениться сравнено с голодом среди изобилия. В сонете 2 поэт напоминает другу о старости, уподобляя ее зиме. В сонете 3 новый образ – крестьянин, который не возделывает свое поле. В сонете 4 друг уподоблен человеку, не желающему тратить полученное им наследство. В сонете 8 музыкальная гармония сравнивается с дружной семьей. В сонете 9 говорится о том, что, если друг умрет, не оставив потомства, весь мир будет плакать о нем, как скорбная вдова. В сонете 10 друг сравнивается с человеком, чья злоба обращается против него самого, и он разрушает кров, который ему следовало бы укреплять.
Каждое такое сравнение развивается потом на протяжении сонета. Он извлекает из него всевозможные сопоставления или контрасты. В качестве примера того, как Шекспир использует сравнение и метафору для донесения мысли, остановимся на сонете 14.
Шекспир воспользовался в этом стихотворении сравнением «глаза – звезды», которое было избитым уже в его время. Но он сумел ввести его в сонет таким образом, что заштампованность сравнения осталась скрытой для читателя – поэт начал стихотворение с рассуждения о том, что он не гадает, как было принято в то время, по звездам на небе; для него звездами являются глаза друга, и по ним он берется предсказывать:
…from thine eyes my knowledge I derive,
And, constant stars, in them I read such art
As truth and beauty shall together thrive…
Шекспир не всегда развертывает одно сравнение, как в только что приведенном примере. Иногда он щедро наполняет сонет десятком разных образов, выражающих одну и ту же мысль на все лады. В сонете 12 варьируется тема увядания – и посмотрите, сколько образов находит Шекспир:
When I do count the clock that tells the time.
And see the brave day sunk in hideous night;
When I behold the violet past prime,
And sable curls all silver’d o’er with white;
When lofty trees I see barren of leaves
Which erst from heat did canopy the herd.
And summer’s green all girded up in sheaves
Borne on the bier with white and bristly beard…
Шекспир бесконечно изобретателен в создании все новых сравнений и метафор. Многие из них принадлежат к возвышенному поэтическому стилю, тогда как другие удивляют своим прозаизмом и «низменностью». Примеры, которые мы привели, отвечают требованиям высокого стиля. Добавим, что даже эти примеры, воспринимаемые теперь как несколько выспренние, для эпохи Шекспира были сравнительно скромными. Поэт, соперничавший с ним в прославлении друга, отличался еще большей склонностью к поэтическим преувеличениям. Об этом свидетельствует сам Шекспир в сонетах 78 – 86.
My tongue-tied Muse in manners holds her still,
While comments of your praise, richly compiled,
Reserve their character with golden quill,
And precious phrase by all the Muses filed.
(Сонет 85)
Себя поэт сравнивает со скромной ладьей (saucy bark), а своего соперника – с большим кораблем (сонет 80), его стих несется на могучих парусах (the proud full sail of his great verse, сонет 86). Риторической приподнятости стихов соперника (strained touches [of] rhetoric) противопоставляются простые, безыскусные слова искренней дружбы (true plain words by thy true-telling friend, сонет 82).
Повторяем, простыми стихи Шекспира могли казаться только во времена господства высокопарности и изощренности поэтического стиля. Но он и в самом деле стремился уйти от чрезмерной приукрашенности, свойственной многим поэтическим произведениям той эпохи.
Поэты Возрождения любили идеализировать предмет своего поклонения. Типичный пример такой идеализации – стихотворение современника Шекспира, поэта Бартоломью Гриффина. В его цикле сонетов «Фидесса» (Fidessa) один сонет (39) посвящен воспеванию идеальной возлюбленной, которую поэт наделил всеми признаками красоты, считавшимися модными в то время. Во всяком случае, в стихах многих поэтов именно так было принято говорить о женской красоте. Привожу этот сонет целиком:
My lady’s hair is threads of beaten gold,
Her front the purest crystal eye hath seen,
Her eyes the brightest stars the heaven hold,
Her cheeks red roses such as seld have been;
Her pretty lips of red vermillion dye,
Her hand of ivory the purest white,
Her blush Aurora on the morning sky,
Her breast displays two silver fountains bright.
The spheres her voice, her grace the graces three:
Her body is the saint that I adore;
Her smiles and favours sweet as honey be;
Her feet fair Thetis praises evermore.
But ah, the worst and last is yet behind
For of a griffon* doth she bear the mind.
/* Грифон, или гриф, – фантастическое животное с телом льва и птичьей головой и крыльями, часто отождествляется со злым сторожем – Цербером. Здесь, кроме того, каламбур, связанный с фамилией автора – Гриффин./
От этой мнимой возвышенности, от заштампованных образов и эпитетов Шекспир стремился уйти. В некоторых сонетах он иронизирует над выспренними сравнениями, которыми пользуются его современники. В сонете 127, описывая свою возлюбленную, Шекспир подчеркивает, что она не соответствует идеалу поэтов хотя бы уже потому, что волосы у нее черного цвета. А в знаменитом 130 сонете, бросив вызов всем штампам любовных сонетов, Шекспир создает яркий портрет своей возлюбленной, и каждая деталь в его описаниях говорит о том, что перед нами не поэтический вымысел, а живое существо:
My mistress’ eyes are nothing like the sun;
Coral is far more red than her lips’ red;
If snow be white, why then her breasts are dun;
If hairs be wires, black wires grow on her head…
Если читатель даст себе труд сопоставить этот сонет с приведенным выше сонетом Гриффина, для него станет очевидной полемика Шекспира с условностями возвышенного поэтического стиля, принятого в те времена многими поэтами.
Сопоставление Шекспира и Гриффина мы нашли у американского критика Эдуарда Хаблера /E. Hubler. The Sense of Shakespeare’s Sonnets. Princeton, 1952, p.43/. Другой исследователь английской поэзии произвел еще более показательное сравнение шекспировского сонета с шаблонами тогдашней поэзии /P. Cruttwell. The Shakespearean Moment and its Place in the Poetry of the 17th Century. N.Y., 1960, pp. 18–19/. В 1582 году Томас Уотсон, тот самый, который, по мнению Джорджа Стивенса, как поэт был чуть ли не лучше Шекспира, написал стихотворение, где воспел свою возлюбленную. Сопоставление этого стихотворения с сонетом 130 показывает, что Шекспир, создавая портрет своей возлюбленной, старательно подчеркнул все, что отличает ее именно от идеальной дамы сердца Томаса Уотсона.
У Уотсона: У Шекспира:
Her yellow locks exceed the beaten gold If hairs be wires, black wires grow on her head
Her sparkling eyes in heav’n a place deserve My mistress’ eyes are nothing like the sun
Her words are made all of silver sound I love to hear her speak, yet well I know
That music hath a far more pleasing sound
On either cheek a rose and lily lies I have seen roses damask’d, red and white,
But no such roses see I in her cheeks
Her breath is sweet perfume or holy flame And in some perfumes is there more delight
Than in the breath that from my mistress reeks
Her lips more red than any coral stone Coral is far more red than her lips’ red
Her neck more white than aged swans that moan If snow be white, why then her breasts are dun
Her breast transparent is, like crystal rock
Комментарии здесь излишни.
Мы уже отметили, что в ряде стихотворений у Шекспира встречаются прозаизмы. Он сравнивает глаз с художником (24), ночные размышления уподобляет сессии суда (30). В сонетах 50 и 51 чувства влюбленного в часы разлуки сопоставляются с повадкой коня:
Then can no horse with my desire keep pace;
Therefore desire, of perfect’st love being made,
Shall neigh – no dull flesh – in his fiery race;
But love, for love, thus shall excuse my jade:
Since from thee going he went wilful-slow,
Towards thee I’ll run, and give him leave to go.
(Сонет 51)
В сонете 74 смерть сравнивается с вечным тюремным заключением. В сонете 143 возникает образ домовитой хозяйки, которая гоняется по двору за курицей. Внимательный читатель найдет немало таких непоэтических образов и сравнений, намеренно введенных Шекспиром в отдельные сонеты для того, чтобы уйти от шаблонной «красивости». Именно такие стихотворения и строки имел в виду Драйден, когда писал: «Никогда ни один автор не переходил от таких высот мыслей к столь низменным выражениям этих мыслей» /John Dryden. Dramatic Essays. Everyman Library. L., n., d., p. 103/. Мы не согласимся с мнением Драйдена. И в драмах, и в «Сонетах» Шекспира нас привлекает замечательное богатство языка, образов, сравнений. Шекспир был необыкновенно смел в поэтических исканиях, и «Сонеты» отражают это.
Чувства, волнующие его, радости и тревоги – все воплощается Шекспиром в стихи, насыщенные метафоричностью. Поэт еще близок к первобытному анимизму, который одушевлял все явления природы и человеческой жизни. Отсюда часто встречающиеся у Шекспира олицетворения. Понятия, ставшие для нас отвлеченными, предстают в его поэзии воплощенными в образы живых существ. В сонете 7 Шекспир пишет:
Lo! in the orient when the gracious light
Lifts up his burning head…
Здесь солнце изображается в виде человека, который пробуждается от сна. Подобно молодому человеку, бодро взбирается оно на холм небес, а затем, становясь все более хилым, спускается оттуда.
Особенно частым является в сонетах образ Времени. Идея всепожирающего Времени проходит через весь цикл. В нем, во Времени, воплощена идея роста, развития, расцвета и увядания – словом, идея о том, что все преходяще. Для Шекспира Время не абстрактное понятие, а живое существо, обладающее страшной, нечеловеческой силой. Недаром, обращаясь к нему, поэт восклицает:
Devouring Time, blunt thou the lion’s paws…
(Сонет 19)
В сонетах, где затрагивается тема Времени, больше всего раскрываются философские взгляды Шекспира. Он видел жизнь в ее постоянной изменчивости и быстротечности. Человек бессилен в борьбе против Времени. Но если ему не дано физического личного бессмертия, есть все же две возможности побелить Время. Одна – это то, о чем поэт без конца твердит своему молодому другу в первых сонетах: иметь потомство, которое продолжит род.
Другая возможность – искусство, поэзия. Стих навеки запечатлевает образ человека:
Not marble, nor the gilded monuments
Of princes, shall outlive this powerful rhyme;
But you shall shine more bright in these contents
Than unswept stone besmear’d with sluttish time…
(Сонет 55)
Поэзия для Шекспира – не забава, не легкое развлечение, а одно из важнейших творений человека. В творчестве – истинное бессмертие человека.
Эти мысли, кажущиеся нам теперь такими очевидными, имели во времена Шекспира особое значение. Проблема бессмертия человека решалась Шекспиром не в религиозном духе, а в соответствии с принципами гуманистического свободомыслия. Человек сам творец своего бессмертия. Он увековечивает себя в потомстве и в творческом труде.
Особенно приметная черта мировосприятия Шекспира – слитность человека с природой. Если, с одной стороны, он одушевляет природу, очеловечивает ее, то, с другой, и человек предстает в его стихах как часть природы, притом самая прекрасная. Для гуманиста Шекспира человек, говоря словами Гамлета, «the beauty of the world» (II, 2, 304). В сонете 98 поэт воспевает своего друга как образец совершенства. Все прекрасное в природе, пишет Шекспир, всего лишь подражание красоте друга.
Сначала «Сонеты» рисуют нам в лице безымянного друга образ человеческого совершенства. Постепенно, однако, выясняется, что друг не безупречен. И уж совсем далека от совершенства смуглая возлюбленная поэта. Но есть нечто в «Сонетах», что выше несовершенства людей, окружающих поэта. Это – его душа, наделенная способностью любить безмерно. Любовь поэта приносит ему не только радость, но и горе. И все же чувства его всегда прекрасны. Недаром они отливаются в стихи дивной красоты.
Пусть факты, послужившие толчком для возникновения «Сонетов», почти полностью скрыты от нас, но зато нам открывается поистине великая душа их творца. Тот, кто написал эти стихи, был человеком, скромно оценивавшим себя. Ему казалось, что он менее значителен, чем его друг. Он жаловался на свою судьбу и признавался:
I all alone beweep my outcast state
And trouble deaf heaven with my bootless cries
And look upon myself and curse my fate,
Wishing me like to one more rich in hope,
Featured like him, like him with friends possess’d,
Desiring this man’s art and that man’s scope…
(Сонет 29)
Нам же, когда мы читаем «Сонеты», открывается, что душевно их автор был бесконечно выше тех, кому он дарил свои чувства. Он тоже не идеальное существо, живой человек со слабостями и, может быть, даже пороками (сонет 110). Мы узнаем в характере лирического героя «Сонетов» ту многосторонность, которая присуща многим героям драм Шекспира.
Лирический герой поэзии не может быть без оговорок приравнен к личности автора. Здесь перед нами не портрет поэта, каким он представал своим близким в повседневном быту. Но способность открыть в процессе творчества высокие душевные возможности человека доступна только людям, обладающим прекрасными душевными качествами. Вот почему, если стихи Шекспира не автобиографичны в прямом смысле, все же они очень много говорят нам о том, каким человеком был их автор.
Сколько у него ликов, сколько настроений! Восхищенный, радостный, веселый, омраченный, грустный, истерзанный, примиренный, остроумный, ироничный, пророчески-вдохновенный, униженный, ликующий, гневный, меланхоличный, искренний, притворяющийся, разочарованный, верящий – каждое из этих душевных состояний отражено в отдельных сонетах. Вот оно – богатство раскрытия человеческой души! И вот шекспировская универсальность, его всеобъемлющий ум, глубоко и всесторонне постигший человека!
7777777777777777777777777777777777777777777777777777777777777777777777777777
И. А. Русова
СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКАЯ МЕТАФОРА В СОНЕТАХ В. ШЕКСПИРА И ИХ ПЕРЕВОДАХ НА РУССКИЙ ЯЗЫК
(Политическая лингвистика. - Выпуск (2) 22. - Екатеринбург, 2007. - С. 120-124)
В последние десятилетия всё большую популярность приобретает изучение политической метафоры в когнитивном аспекте. Наиболее известные работы по данной тематике посвящены исследованию метафоры политическом дискурсе (В.Н. Базылев, А.Н. Баранов, Ю.Н. Караулов, Э.В. Будаев, А.П. Чудинов, Е.И. Шейгал и др.). Мы же попытаемся рассмотреть политическую метафору в поэтическом дискурсе, где материалом исследования выступят сонеты В. Шекспира. Учитывая, что метафора имеет лингвокультурный характер, мы проследим, как в ней отразилась политическая жизнь средневековой Англии и к каким приёмам прибегают переводчики, чтобы сделать каждую отдельную метафору понятной носителю русской культуры.
В эпоху Возрождения распахнувшийся перед человеком мир подтолкнул поэтов к включению в свои произведения образов, почерпнутых из различных областей жизни: политики, военного дела, экономики, юриспруденции. Сонеты В. Шекспира отличаются обилием в них подобных жизненных реалий. Одновременно шла ориентация на культуру античности. Именно поэтому в эпоху Возрождения любовь часто представлялась как отношения повелителя и подданного.
В. Шекспир регулярно прибегает к использованию в сонетах социально-политической лексики: slave (раб), vassal (вассал, зависимый), servant (слуга), serving (прислуживающий), homage (почитание, почтение), sovereign (монарх, повелитель), monarch (монарх), lord (господин), owner (хозяин), tyrant (тиран), reign (господство, верховная власть), crowned (коронованный, увенчанный короной), majesty (величество), excellence (превосходительство), embassage (посольство), kingdom (государство, царство), politic (политический). Таким образом, мы обнаруживаем концептуальную метафору ЛЮБОВЬ - это СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКИЕ ОТНОШЕНИЯ. Причём, данная метафора позволяет рассматривать две более конкретные метафоры. Первая из них ЛЮБОВЬ - это РАБСТВО: влюблённый уподобляется рабу, призванному служить своему господину, сносить от него унижения и обиды, проявляя покорность, преданность и восхищение. Другой образ ЛЮБОВЬ - это ВОЙНА (В данной статье мы не станем называть метафору Любовь - это Война милитарной, т.к. заострим внимание главным образом на иерархическом характере взаимоотношений героев): влюблённые предстают как участники битвы, в которой лирический герой, испытывающий более сильные чувства, "терпит поражение", "попадая в плен" красоты возлюбленной. Вариантом этой же метафоры является представление влюбленных как генерала и рядового. Именно специальная лексика, характеризующая отношения между влюблённым и объектом любви, придаёт шекспировской образности социально-политический оттенок.
Обращаясь к понятийному полю "Любовь", выделим фреймы, подлежащие "политической интерпретации":
1) тип взаимоотношений между влюблёнными (феодальные или военные отношения);
2) испытываемые чувства (уважение, почтение, поклонение; тирания);
3) действия / деятельность влюблённых (выполнять приказы, прислуживать; приказывать, командовать).
Наиболее часто встречаемые общественно-политические термины в сонетах В. Шекспира - раб и повелитель - обозначают главных действующих лиц на любовной арене, каждый из которых имеет свою собственную политику.
В сонете 57 В. Шекспир пишет: "Being your slave (…) I have no (…) services to do, till you require" (будучи твоим рабом, я жду твоего приказа, чтобы услужить тебе) [The Complete Works of William Shakespeare 1994: 1232]. Открыто признавая себя рабом, лирический герой не пытается противостоять своему положению. Напротив, он довольно почтительно относится к своему повелителю и готов выполнить его любой приказ. В русских переводах данная мысль подтверждается. Так, А. Финкель переводит: "Я - твой слуга, и вся моя мечта / Лишь в том, чтоб угадать твои желанья / Душа тобой одною занята, / стремясь твои исполнить приказанья" [Шекспир 1999: 147]. Перевод сохраняет исходную метафоризацию и не выходит за рамки заложенного В.Шекспиром концепта. С этой же позиции выстроен перевод В. Брюсова: "Твой верный раб, я все минуты дня / Тебе, о мой владыка, посвящаю. / Когда к себе ты требуешь меня, / Я лучшего служения не знаю" [Шекспир 1999: 146], но раболепные нотки звучат здесь более отчётливо. Перевод сонета 57, выполненный С. Маршаком, начинается со строк: "Для верных слуг нет ничего другого, / Как ожидать у двери госпожу. / Так, прихотям твоим служить готовый, / Я в ожиданье время провожу" [Шекспир 2004: 139]. В переводах В. Брюсова и С. Маршака использовано прилагательное "верный", которое в данном контексте приобретает двойную интерпретацию: с одной стороны, оно характеризует человека преданного в служении своему наставнику, с другой - указывает на преданность в любви. Кроме того, С. Маршак подчеркивает, что лирический герой - это мужчина ("служить готовый"), который обращает свою речь к женщине ("госпожа").
В сонете 141 мы встречаем развёрнутую метафору, которая полностью охватывает третий катрен: "But my five wits nor my five senses can / Dissuade one foolish heart from serving thee, / Who leaves unsway's the likeness of a man, / Thy proud hearts slave and vassal wretch to be" [The Complete Works of William Shakespeare 1994: 1242] (ни мои чувства, ни разум не в силах повлиять на моё сердце, и я стал только подобием человека, рабом и вассалом "смуглой дамы") [Шекспир 2004: 418]. В переводе Н. Гербеля данная метафора не отражена. Очень смутно она проявляется и в переводе О. Румера: "Но все пять чувств моих разубедить / Не могут сердце глупое, в котором / Горит желание тебе служить" [Шекспир 1999: 393]. Более ясная картина предстаёт в переводе С. Маршака: "И всё же внешним чувствам не дано - / Ни всем пяти, ни каждому отдельно - / Уверить сердце бедное одно, / Что это рабство для него смертельно" [Шекспир 2004: 307], которая базируется на использовании более ёмкого слова "рабство". Наиболее точно и полно выполнил перевод рассматриваемого катрена А. Финкель: "Но все пять чувств и разум заодно / Спасти не могут сердце от неволи. / Моя свобода - тень, а я давно / Немой вассал твоей надменной воли" [Шекспир 1999: 395]. В данном переводе сохраняется шекспировский "вассал", "раб" выражается словом "неволя", а словосочетание "надменная воля" подразумевает служение господину. Таким образом, при переводе сонета 141 Н. Гербель и О. Румер предпочли в большей или меньшей степени отступить от метафоры В. Шекспира, в то время как С. Маршак и А. Финкель сохраняют её, что, безусловно, положительно сказывается на качестве перевода и позволяет сохранить прагматику оригинала.
Сонет 94 построен на противопоставлении двух типов людей: одни владеют своими страстями и остаются холодны и беспристрастны, другие же - рабы страстей, готовые преклоняться перед объектом любви. В. Шекспир пишет: "They are the lords and owners of their faces, / Others but stewards of their excellence" [The Complete Works of William Shakespeare 1994: 1236] (Одни - господа и хозяева своей красоты, другие - всего лишь поклонники их превосходства). Н. Гербель несколько нарушает концепт оригинала, упомянув в переводе лишь первый тип: "Он внешности своей хозяин и властитель" [Шекспир 1999: 258]. Несмотря на то, что в переводе всё же присутствует лексика оригинала, значительной её частью Н. Гербель пренебрёг, что помешало выражению шекспировской метафоры. Перевод С.Маршака выполнен более точно: "Ему дано величьем обладать, / А чтить величье призваны другие" [Шекспир 2004: 213]. Здесь уже отчётливо видны отношения типа "господин - слуга". Но самая детальная передача метафоры присутствует в переводе А. Финкеля: "Обличьем, станом - царь он величавый, / Другие - лишь прислужники царя" [Шекспир 1999: 260]. В данном случае мы можем говорить о полной передаче социально-политической метафоры, что происходит благодаря привлечению переводчиком более конкретных терминов.
Сонет 26 В.Шекспир открывает словами: "Lord of my love, to whom in vassalage / Thy merit hath my duty strongly knit, / To thee I send this written embassage, / To witness duty, not to show my wit" [The Complete Works of William Shakespeare 1994: 1228]. Сонет построен на уподоблении влюблённого вассалу, который обязан принести дань ("duty") сюзерену, чтобы заслужить его расположение. Своим посланием ("written embassage") лирический герой выполняет роль данника [Шекспир 2004: 359]. В переводе М. Чайковского данные строки звучат: "Мой властелин, твоё очарованье / Меня к тебе навеки приковало. / Прими ж моё горячее посланье. / В нём чти не ум, а преданность вассала" [Шекспир 1999: 71]. Не менее удачен перевод С. Маршака: "Покорный данник, верный королю, /Я, движимый почтительной любовью, / К тебе посольство письменное шлю" [Шекспир 2004: 77]. А. Финкель также следует шекспировской метафоре: "Любви моей властитель. Твой вассал / С почтительной покорностью во взгляде / Тебе посланье это написал / Не остроумья, преданности ради" [Шекспир 1999: 73]. Таким образом, перевод сонета 26 во всех перечисленных вариациях отражает метафору оригинала.
Метафора ЛЮБОВЬ - это ВОЙНА в сонетах В. Шекспира служит средством, которое помогает в очередной раз подчеркнуть слабость и податливость влюблённого лирического героя и превосходство позиций его возлюбленной. В сонете 139 лирический герой Шекспира сперва произносит "thy might is more than my o'er-press'd defense can bide" [The Complete Works of William Shakespeare 1994: 1242] (твоя сила может вынести больше, чем моя броня) и позднее - "her pretty looks have been mine enemies" [The Complete Works of William Shakespeare 1994: 1242]. (Её взгляд - мой враг). С. Маршак, переводит строки, сохраняя исходную метафоричность: "Твой взгляд - разящий меч, / И нет брони на любящей груди" [Шекспир 2004: 388]. Перевод Н. Гербеля также не меняет метафору: "Могущество твоё меня без всяких средств к защите оставляет" [Шекспир 1999: 386]. В переводе О. Румера метафора уже не настолько развёрнута, но, всё же, передаёт основную идею: "твой взор мне враг" [Шекспир 1999: 387]. В сонете 149 С. Маршак эксплицирует шекспировскую неявную метафору первого катрена, что приводит к появлению следующего метафорического образа в переводе: "Разве я, ведя войну с тобою, / Не на твоей воюю стороне / И не сдаю оружия без боя?" [Шекспир 2004: 414]. Как мы видим, в большинстве случаев, в переводах, присутствует военная лексика, используемая в оригинале. Но порой переводчик, прибегает к метафоре ЛЮБОВЬ - это ВОЙНА самостоятельно, обращаясь к уже известному шекспировскому образу.
В выявленных нами концептуальных метафорах базовый концепт может быть представлен в виде следующих метафорических моделей:
1) влюблённый - это раб / слуга / вассал; возлюбленная (возлюбленный) - это господин / владыка / суверен / монарх;
2) влюблённый испытывает благоговейные чувства по отношению к возлюбленной, в то время, как она предстаёт как тиран или враг;
3) лирический герой, не имея личной свободы, призван исполнять указания любимой, прислуживать, удовлетворять прихоти; при этом сама возлюбленная склонна раздавать указания, приказы и командовать.
При изучении компонентного состава рассматриваемых слов политика, война, господин, повелитель, сюзерен, правитель, тиран, слуга, вассал, раб, рабство легко обнаружить в их семантике компоненты власть и свобода. Опираясь на рассмотренные нами метафорические модели, можно сделать вывод, что отличительной чертой возлюбленной в сонетах В. Шекспира является наличие власти, а отличительным признаком влюблённого - отсутствие свободы духа и свободы действий, иными словами подчинение.
Таким образом, очевидно, что дама сердца, в рамках рассматриваемых метафор ЛЮБОВЬ - это ВОЙНА и ЛЮБОВЬ - это РАБСТВО, выступает в качестве военачальника или госпожи, а лирический герой предстаёт в позиции подчинённого: рядового или слуги.
Отметим, что переводчики, используя рассмотренную лексику (властелин - король - властитель; вассал - данник - вассал; преданный - покорный - верный), не отклоняются от заявленной В. Шекспиром "любовно-политической" темы.
Лексика сонетов В.Шекспира отражает определённый этап истории страны поэта. И хотя рассмотренные русские переводы были сделаны в конце XIX - начале XX веков, переводчики стараются сохранить своеобразие лексического материала конкретной исторической эпохи.
Когнитивные метафоры ЛЮБОВЬ - это ВОЙНА и ЛЮБОВЬ - это РАБСТВО продолжают своё функционирование и в современном языке. Причём, присущий им межкультурный концепт, делает рассмотренные метафоры понятными для представителей как английской, так и русской культур.