§5. Метафора

Метафора – разновидность тропа, состоящая в перенесении значения по сходству [26: с.221]. В метафоре всегда соединяются одновременно два значения: то, которое определяется контекстом, и другое, которое определяется привычным определением слова, то есть присущее данному слову вне контекста. Значение, определяемое контекстом, называется обычно переносным значением (пред­мет), а то, которое свойственно слову как таковому, называется прямым значением (образ).

Метафору часто называют сокращенным сравнением – потому, что в метафоре в одном слове соединяются и образ, и предмет, о котором идет речь. Впрочем, например, Гальперин возражает против такого понимания, настаивая, что сравнение и метафора – стилистические приемы разной природы: сравнение указывает на общее между двумя предметами, заведомо различными, тогда как метафора есть отождествление двух предметов [27: с.138-139].

Метафора по отношению к сравнению сокращена не только в том смысле, что в одном слове слиты предмет и образ, но еще и в том, что в метафоре никогда не называется признак, по которому это сближение сделано, о нем надо догадываться. Эта необходимость догадываться, т. е. проявить некоторую активность восприятия, делает метафору более сильным стилистическим средством, нежели сравнение. В сравнении тоже иногда отсутствует признак, и о нем нужно догадываться, но предмет и образ не совмещены. Встречая метафору, читатель должен самостоятельно разобраться в соотношении между предметом и образом и определить, что общего между ними, какой признак применим одновременно и к предмету и к образу.

Метафорическое употребление могут получать различные части речи (члены предложения). Например: “душа компании”, “предложить руку и сердце”, “кипучая деятельность”, “скользящий график” “лю­бовь остыла”, “выра­жаться туманно” и т. д. Устойчивые, часто употребляемые метафоры могут переходить в категорию стертых метафор (к их числу относятся все приведенные выше примеры) и усваиваться языком в качестве постоянных фразеологических единиц. Метафора – один из основных механизмов возникновения новых значений слов и, в конечном итоге, новых слов (хрестоматийный пример: “ножка стола”).

В сонетах Шекспира метафора, наряду со сравнением, является основным, систематически применяемым стилистическим средством. Метафоры есть в каждом сонете и зачастую они составляют основу художественного образа. С помощью метафор поэт переосмысливает реальность, выявляет скрытый смысл вещей и отношений и, побуждая читателя к активному восприятию, заставляет его пройти этот же путь поэтического познания.

Отметим сначала случаи, когда метафорой является эпитет; такой эпитет называется метафорическим. К этой категории относится часть эпитетов, рассмотренных в §2. Например: “silver fountains”, “crystal eyes”, “bare truth”, “fiery race”, “sable curls”, “blind fool”, “rude ignorance” (перечисленные метафорические эпитеты можно считать стертыми, постоянными); “foolish heart”, “proud heart”, “deaf heaven”, “saucy bark”, “proud-pied April”, “resty Muse”, “truant Muse”, “tongue-tied patience”, “pity-wanting pain”; также все эпитеты, прилагаемые к Времени: “never-resting Time”, “waste­ful Time”, “sullied night”, “devouring Time”, “swift-footed Time”, “sluttish Time”.

Кроме того, можно отметить следующие метафорические эпитеты: “winged speed” (“окрыленная скорость” – сонет 51), “hungry ocean” (“голодный океан” – сонет 65), “gilded honour” (“позолоченная честь” – сонет 67), “vengeful canker” (“мстительная порча” – сонет 99).

Как и сравнения, метафоры могут быть проходными или распространенными; в сонетах Шекспира проходные метафоры редки, преобладают распространенные. В качестве типичного примера рассмотрим метафоры, содержащиеся в первом сонете.

 

СОНЕТ 1

From fairest creatures we desire increase,	От прекраснейших созданий мы желаем прибавления,
That thereby beauty’s rose might never die,	Чтобы тем самым роза красоты никогда не умирала,
But as the riper should by time decease,	Но, когда более зрелое со временем скончается,
His tender heir might bear his memory;	Его нажный наследник мог воплощать память о нем;
But thou, contracted to thine own bright eyes,	Но ты, обрученный со своими ясными глазами,
Feed’st thy light’s flame with self-substantial fuel,	Питаешь свой огонь топливом собственного существа,
Making a famine where abundance lies,	Создавая голод там, где лежит изобилие;
Thyself thy foe, to thy sweet self too cruel.	Сам себе враг, к себе, милый, слишком жестокий.
Thou that art now the world’s fresh ornament	Ты, являющийся сейчас свежим украшением мира,
And only herald to the gaudy spring,	Единственным глашатаем красочной весны,
Within thine own bud buriest thy content,	В свеоем бутоне прячешь [хоронишь] свое содержание
And, tender churl, mask’st waste in niggarding.	И, нежный скряга, маскируешь растрату скуопостью.
Pity the world, or else this glutton be,	Пожалей мир, а то окажешься обжорой,
To eat the world’s due, by the grave and thee.	Съевшим на пару с могилой то, что причитается миру.

Этот сонет, написанный Шекспиром для красивого юноши с целью убедить его жениться, чуть ли не весь состоит из метафор; перечислим их.

Строка 2: “beauty’s rose”. В этой метафоре красота как бы отождествляется с розой. В чем назначение этой метафоры? Иными словами, почему поэт написал “роза красоты”, а не просто “красо­та”? Разумеется, метафора – на то и метафора, что в ней всегда остается элемент загадки (поскольку признак уподобления не указан), и мы не можем претендовать на то, чтобы уверенно разгадать все, что имел в виду Шекспир. Однако, если говорить о том, что лежит на поверхности, то, во-первых, уподобление красоты розе дает читателю вместо абстрактной “красоты” ее яркий зримый символ, помогающий восприятию стиха. Во-вторых, этой метафорой задается представление о красоте как о чем-то живом, трепетном, а не как о застывшем совершенстве форм. В-третьих, характерная для растений цикличность цветения дает логическую предпосылку для дальнейшего рассуждения о возрождении красоты в потомстве /47/.

До конца первого четверостишья продолжается развернутая метафора, прямое (образное) содержание которой – простая констатация факта смены поколений в растительном мире, а переносное (пред­мет­ное) – в том, что такого же бессмертия красоты мы желаем для людей, этой красотой наделенных. Чтобы напомнить, что речь в действительности идет не о цветах, а о людях, в строке 4 употреблено слово “heir” (“наслед­ник”), которое в прямом значении к цветам неприменимо и, следовательно, также является метафорой (при этом предмет и образ как бы меняются местами). Слово “memory” в конце той же строки также возвращает нас из мира растений в мир людей.

Строка 5: “contracted to thine own bright eyes”. Эпитет “bright” (“яркий”) в сочетании “bright eyes” (что принято переводить по-русски как “ясные глаза”) является примером фразеологизма, возникшего из метафоры, которая уже во времена Шекспира была одной из самых стертых (то есть, никто не воспринимал ее в буквальном смысле – что глаза излучают яркий свет). Напротив, распространенная метафора “contracted to thine own... eyes” (“обрученный со своими... глазами”) является отнюдь не стертой, а напротив, особенной, выдающей авторский стиль. Как и все второе четверостишье, она на языке образов говорит о нежелании молодого человека жениться и, возможно, о его самовлюбленности и эгоизме.

Строка 6: “feed’st thy light’s flame with self-substantial fuel” (“питаешь свой огонь топливом собственного существа”). Строка 7: “making a famine where abundance lies” (“создавая голод там, где лежит изобилие”). Эти две развернутые метафоры трудно однозначно истол­ко­вать, хотя их общий смысл понятен: поэт упрекает молодого человека в том, что тот живет для себя, губит свою красоту тем, что не хочет ею делиться (учитывая содержание первого четверостишья, мы понимаем, что имеется в виду бесплодное холостячество, которому противопоставляется плодотворное супружество). Впрочем, возможно, здесь содержатся еще какие-то намеки, которые были понятны автору и его адресату, но скрыты от нас. И если даже таких зашифрованных намеков нет, то надо иметь в виду, что вообще в поэзии не всегда метафоры легко истолковать, а в тех случаях, когда основной смысл легко прочитывается, как правило, есть еще трудновыразимые смысловые “обертоны”, которые и делают поэтический образ богатым и притягательным для читателя.

Строка 8: “thyself thy foe” (“сам себе враг”) – это тоже метафора, хотя и не воспринимающаяся как таковая из-за стертости; ее смысл просто в том, что адресат сонета вредит самому себе. Это содержание продублировано в следующей метафоре: “to thy sweet self too cruel”.

Строки 9-10: “Thou that art now the world’s fresh ornament/ and only herald to the gaudy spring”. Здесь имеются две понятные метафоры хвалебного содержания: адресат сонета объявляется в первом случае “world’s ornament” (“украшением мира”), во втором случае – “herald to the spring” (“глашатаем весны”). Эпитет “gaudy” (“яркий”, “красочный”) применительно к весне таже имеет метафорический характер. Стоит отметить, что, наряду с эпитетом “fresh” в первой из двух метафор, “gaudy” в восприятии читателя также непроизвольно соединяется с образом самого молодого человека. Таковы законы поэзии, в особенности метафорической: она требует от читателя ассоциативного мышления, а коль скоро оно разбужено, почти каждое слово ничинает играть многозначную роль.

Строки 11-12: “Within thine own bud buriest thy content,/And, tender churl, mask’st waste in niggarding” (“В своем бутоне прячешь свое содержание и, нежный скряга, маскируешь растрату скупостью”). В этих двух строках как бы предлагается еще два метафорических варианта тех упреков в адрес молодого человека, которые поэт формулировал во втором четверостишье. Можно даже установить такое соответствие: “feed’st thy light’s flame with self-substantial fuel” (строка 6) – “Within thine own bud buriest thy content” (строка 11); “making a famine where abundance lies” (строка 7) – “mask’st waste in niggarding” (строка 12). Все четыре метафоры достаточно уклончивы, оставляют простор для толкований; о причинах этого мы можем только догадываться.

Зато в двух последних строках содержится яркий и сильный (даже слишком резкий на вкус современного читателя) образ: “Pity the world, or else this glutton be,/To eat the world’s due, by the grave and thee” (“Пожалей же мир, а то окажешься обжорой, съевшим на пару с могилой то, что причитается миру”.) Очевидно, речь идет о красоте, а “причитается миру” потомство этой красоты. Если разбираться, то здесь имеется как минимум пять отдельных метафор: сочетание “pity the world”; существительное “glutton” и глагол “eat” (ведь речь идет о “поедании” или, лучше сказать, “проедании” красоты); сочетание “the world’s due”, где слово “due” взято из мира денежных отношений; и упоминание вместе “grave” и “thee” как двух “обжор”, которым достанется красота.

Необходимо еще иметь в виду, что многие слова и словесные образы, помимо своего логического содержания, несут определенный эмоциональный “заряд” для читателя, оказывают на него положительное или отрицательное воздействие. В прозе, по крайней мере нехудожественной, с этим можно не считаться, но в поэзии такая эмоциональная “то­наль­ность” слов чрезвычайно важна. Заботой поэта является не только подбор точных по смыслу слов (в том числе метафор), но и создание нужного эмоционального эффекта. На примере сонета 1 видно, как заботился об этом Шекспир. Например, в строке 5 метафора “обру­чен­ный со своими глазами” звучала бы как довольно резкий упрек, если бы поэт не добавил “ясными” – комплимент, который меняет всю интонацию. В следующей строке упрек в “пи­тании своим существом” компенсируется тем, что упомянут “thy light’s flame”, то есть адресату приписаны “свет” и внутренний “огонь” – качества явно положительные. И так далее: слово “famine” (“голод”) эмоционально уравновешивается словом “abundance” (“изобилие”), определение “cruel” (“жестокий”) – определением “sweet” (“милый”), глагол “bury” (“хо­ро­­нить”) – словом “bud” (“бутон”), за которым стоят ассоциации весны и свежести; обидное “churl” (“скряга”) заранее нейтрализуется эпитетом “tender” (“нежный”). В результате весь сонет приобретает неоднозначное содержание: на поверхности – поучения и упреки, а в глубине – любование и выражение нежной почтительности.

Такова, в основном, стилистическая структура сонета 1.

В сонете 1 метафоры, хотя и объединенные одной темой (предме­том), слабо связаны по своему прямому смыслу. Действительно, между “розой”, “огнем”, “голодом” и “должным (причитающимся)” как таковыми, то есть вне метафорического употребления этих слов в данном сонете, трудно найти что-либо общее. Однако среди сонетов Шекспира есть такие, которые содержат целый развернутый ряд метафор, взятых из одной смысловой области, или, иначе говоря, одну чрезвычайно развитую метафору, различные элементы которой соответствуют различным аспектам явления, составляющего предмет, то есть выстраивается целый метафорический план, параллельный действительности. То же самое можно сказать и о таких всеобъемлющих сравнениях, как сравнение в сонете 143, процитированном в конце предыдущего параграфа. В таких случаях сравнение мало чем отличется от метафоры, и в пределе то и другое сближается с аллегорией.

В качестве примера метафоры, выросшей до размеров целого стихотворения, приведем один из сонетов, продолжающих тему “агитации” в пользу брака, начатую в сонете 1:

 

СОНЕТ 4

 

Unthrifty loveliness, why dost thou spend	Расточительное очарование, почему ты тратишь
Upon thyself thy beauty’s legacy?	На себя наследство красоты?
Nature’s bequest gives nothing, but doth lend	Природа свое наследство не дарит, но дает взаймы
And, being frank, she lends to those are free.	И, [сама] будучи щедрой, она дает взаймы тем, кто щедр.
Then, beauteous niggard, why dost thou abuse	Так зачем, прекрасный скряга, ты злоупотребляешь
The bounteous largess given thee to give?	Щедрым даром, данным тебе, чтобы давать?
Profitless usurer, why dost thou use	Ростовщик без прибыли, почему ты используешь
So great a sum of sums, yet canst not live?	Такую большую сумму и при не имеешь средств для жизни?
For having traffic with thyself alone,	Ибо, совершая сделки только сам с собой,
Thou of thyself thy sweet self dost deceive.	Ты, милый, обманываешь только сам себя,
Then how when nature calls thee to be gone,	А когда природа призовет тебя уходить,
What acceptable audit canst thou leave?	Какой приемлемый финансовый отчет ты смодешь оставить?
Thy unused beauty must be tomb’d with thee	Твоя неиспользованная красота должна лечь в могилу с тобой,
Which, used, lives th’executor to be.	А будучи использована, живет душеприказчиком.

 

Образ закладывается в первых же строках метафорически употребленными словами “spend” (“тратить”) и “legacy” (“на­след­ство”). Далее этот образ последовательно разрабатывается, все метафоры берутся из области отношений наследования, денежных отношений и бухгалтерии: “bequest” (“дар по завещанию”), “lend” (“давать взаймы”), “abuse” (“злоупотреблять”), “profitless” (здесь: “не имеющий прибыли”), “usurer” (“ростовщик”), “traffic” (здесь: “денежные сделки”), “audit” (здесь: “бухгалтерский/финансовый отчет”), “executor” (“душеприказчик”). С этими “непоэтическими” словами контрастируют слова из традиционного лирического арсенала: “love­li­ness”, “beauty”, “beauteous”, “sweet”. Стилистическое столкновение тех и других составляет своеобразие этого сонета.

В целом Шекспир мало пользуется банальными, стертыми метафорами. Например, он ни за что не стал бы отождествлять глаза своего предмета со звездами (такое отождествление уже в его время было общим местом лирической поэзии, и Шекспир высмеивал его, например в сонете 130). Однако в сонете 14 имется красивая развернутая метафора, в которой метафора “глаза – звезды” раскрывается с неожиданной стороны и получает новую жизнь. Я делаю прогнозы, но не по звездам, а по твоим глазам, пишет поэт. И предсказываю я не не дождь, не ветер, не чуму, не голод, не судьбы правителей; я предсказываю, что правда и красота будут процветать вместе, если ты продлишь себя в потомстве. Иначе я предсказываю, что твой конец будет роковым и для правды с красотой.

Шекспир демонстрирует большое искусство в употреблении метафор. Метафоры в его сонетах не только многочисленны, но нередко и довольно сложны; в них отразилсь и стилистические достижения его эпохи, и его творческая индивидуальность. В заключение параграфа, как пример такого сложного метафоризма, процитируем сонет 146, который, в виде исключения, посвящен не Белокурому Другу или Темной Даме, а собственным философским размышлением.

 

СОНЕТ 146

 

Poor soul, the centre of my sinful earth,	Бедная душа, центр моей грешной плоти,
Thrall to these rebel powers that thee array;	Раба эти мятежных сил [стихий], которые тебя облачают!
Why dost thou pine within and suffer dearth,	Почему ты чахнешь внутри и терпишь нехватки,
Painting thy outward walls so costly gay?	Раскрашивая наружные стены в такие дорогие нарядные цвета?
Why so large cost, having so short a lease,	Почему, имея такую недолгую аренду, ты дорого
Dost thou upon thy fading mansion spend?	Платишь на свой выцветающий дом?
Shall worms, inheritors of this excess,	Не черви ли будут наследниками этих излишеств и
Eat up thy charge? is this thy body’s end?	Съедят твои затраты? Не таков ли конец твоего тела?
Then soul, live thou upon thy servant’s loss,	Поэтому, душа, живи за счет убытков твоего слуги,
And let that pine to aggravate thy store;	И пусть оно [тело] чахнет, чтобы увеличивать твой запас.
Buy terms divine in selling hours of dross;	Купи божественные сроки, продав часы суеты;
Within be fed, without be rich no more:	Будь сыта внутри и не имей больше наружного богатства;
So shalt thou feed on Death, that feeds on men,	Так ты будешь питаться Смертью [за счет смерти], которая питается людьми,
And Death once dead, there’s no more dying then.	А когда Смерть будет мертва, умирать больше не придется.