§2. Эпитет

Существуют различные трактовки того, что такое эпитет, и каковы его виды; достаточно, например, сравнить соответствующие разделы в двух авторитетных трудах по стилистике: [26], [27]. Для наших целей мы будем, в основном следуя Томашевскому, считать эпитетом определение особого рода – такое, в котором логическое содержание второстепенно по сравнению с экспрессивной, стилистической функцией.

Эпитет – древнейший стилистический прием, свойственный всем литературам и всем временам. Например, уже поэмы Гомера изобиловали особого рода составными эпитетами (“богосозданный”, “лилейно­ра­менная”, “пышноодеждная” и т. п.), за которыми впоследствии закрепилось название “гомеровских”. Об эпитете говорил Аристотель в своей “Риторике”. Он прежде всего советовал в употреблении эпитетов знать меру. Обилие эпитетов, считал он, свойственно человеку, говорящему в состоянии аффекта. Эмоциональная взволнованность заставляет обращаться к таким формам речи, в которых обильны эпитеты, придающие предмету в определенную эмоциональную окраску. Ходульность стиля, по Аристотелю, происходит от употребления эпитетов или длинных, или неуместных, или в слишком большом количестве. Аристотель считал, что неумеренность в употреблении эпитетов есть большее зло, чем простая неукрашенная речь. Однако уместность или неуместность эпитета зависит от рода литературы. В поэзии, например, вполне можно назвать молоко белым, в прозе же подобный эпитет неуместен.

Частота употребления эпитетов и типичный выбор эпитетов – важная составная часть стиля данного литературного направления или данного писателя. В целом английские поэты 16 в., вслед за своими европейскими учителями, широко пользовались эпитетами. Процитируем для примера начало сонета Серрея “Description and Praise of His Love Geraldine”:

 

From Tuskane came my Lady’s worthy race;

Fair Florence was sometime her ancient seat;

The Western isle, whose pleasant shore doth face

Wild Cambers cliffs, did give her lively heat...

В четырех строках мы находим здесь и “достойный род” (worthy race), и “прекрасную Флоренцию” (fair Florence), и “древний престол” (ancient seat), и “приятный (славный) берег” (pleasant shore), и “живой огонь” (lively heat).

В последующие века эпитеты играли важную роль в таких литературных направлениях, как классицизм и романтизм. Процитируем для примера вполне типичный отрывок из “Паломничества Чайлд-Гарольда” Байрона:

 

The horrid crags, by toppling convent crowned,

The cork-trees hoar that clothe the shaggy steep,

The mountain moss by scorching skies imbrowned,

The sunken glen, whose sunless shrubs must weep,

The orange tints that gild the greenest bough...

Здесь обнаруживаются: “ужасающие утесы” (horrid crags), “при­тулив­ший­ся на вершине монастырь” (toppling convent), “седые пробковые деревья” (hoar cork-trees), “косматая круча” (shaggy steep), “палящие небеса” (scorching skies), “глубокая долина”(sunken glen), “лишенные солнца кустарники” (sunless shrubs), “оранжевые тона” (orange tints), “зеленеющая ветка” (greenest bough).

В классицизме и романтизме слово без эпитета, “голое” существительное, считалось непоэтическим – за исключением узкого набора особых “поэтических” слов, заменявших обычные слова (напри­мер, “уста” вместо “рот”, “очи” вместо “глаза”; но и они также снабжались эпитетами, например “алые (или коралловые) уста”, “ясные очи”). Для классицизма было характерно строгое разграничение языковых стилей, а эпитет как бы переводил слово из обыкновенного, прозаического языка в поэтический.

Возвращаясь к сонетам Шекспира, можно утверждать, что, по сравнению со своими предшественниками и писателями более поздних эпох, Шекспир в целом мало и весьма осмотрительно пользовался эпитетами. Среди его сонетов немало таких, в которых нет или почти нет эпитетов в традиционным понимании. Очевидно, его не привлекал такой автоматический способ производства поэзии из прозы.

Разумеется, создавая произведения любовной лирики, Шекспир не мог избежать некоторых традиционных эпитетов этого жанра; это в первую очередь “sweet” и “fair”.

“Sweet” означает “милый”, “любимый”, “дорогой”, “добрый”, “слав­ный”. В сонетах Шекспира эпитет “sweet” (или, в превосходной степени, sweetest) встречается в применении к птицам (sweet birds, сонет 73), бутонам (sweetest buds, сонет 70), воздуху небес (heaven’s sweetest air, сонет 70), лести (sweet flattery, сонет 42) и даже упрятанным под замок сокровищам богача (sweet uplocked treasure, сонет 52).

Однако главным образом эпитет “sweet” применяется к Белокурому Другу. Говоря с ним о нем же, поэт употребляет сочетание “thy sweet self”, например “Thyself thy foe, to thy sweet self too cruel” (сонет 1). Это трудно перевести буквально (полу­ча­ется: “Сам себе враг, к себе, милому, слишком жестокий”), однако роль этого эпитета здесь ясна: он стоит в соседстве со словами негативного смысла – “foe”, “too cruel” – и компенсирует их эмоциональное воздействие, превращая обвинение в выражение нежной заботы. К этому случаю примыкает оксюморонное употребление “sweet”, о котором будет сказано ниже.

Эпитет “sweet” прилагается ко всему, что связано с Другом. Убеждая его жениться, поэт говорит о его возможном “милом потомстве” (sweet issue), которому Друг передаст “милое сходство” (sweet semblance) с собой (Сонет 13). Внимание, которое оказывает Друг поэту, – это “sweet respect” (Сонет 26), а мысли поэта о нем – “sweet silent thoughts” (Сонет 30); его имя – “sweet beloved name” (Сонет 89) и т. д. Разумеется, и любовь поэта к своему Другу – это “sweet love”. Последнее сочетание является самым традиционным для английской любовной лирики той эпохи и эпитет “sweet” в этом случае может считаться постоянным эпитетом (если уж “love”, так непременно “sweet”).

Другим “сквозным” эпитетом сонетов является “fair”. “Fair” – многозначное слово, и все его значения обыгрываются Шекспиром. По основному поэтическому значению, “fair” – это “красивый”, “пре­красный”. Уже в первой строке первого сонета содержится это прилагательное, в превосходной степени: “From fairest creatures we desire increase” – “От прекраснейших творений мы желаем приплода”. Далее встречаются “прекрасная роза” (“fair rose”, сонет 54) и “прекрасный цветок” (“fair flower”, сонет 69), “прекраснейшая драгоценность” {“the fairest and most precious jewel”, сонет 131) и т. д.

Роль этого эпитета усиливается тем, что “fair” в сонетах выступает также и в качестве существительного, и в качестве наречия, и в качестве глагола. Например, в сонете 18 мы встречаем фразу: “...every fair from fair sometime declines”. Здесь “fair” дважды фигурирует в качестве существительного: сначала в значении “пре­крас­ный предмет (или человек)”, потом в значении “прекрасное (как качество)”. Перевести это можно примерно так: “Прекрасное не всегда бывает прекрасным”. В сонете 10 встречается фраза с “fair” в виде наречия в сравнительной степени: “Shall hate be fairer lodged than gentle love?” (Примерный перевод: “Должна ли в прекрасном доме жить ненависть, а не нежная любовь?” Под “прекрасным домом” имеется в виду адресат сонетов – Белокурый Друг.) В сонете 127 встречается причастие от глагола “fair”: “Fairing the foul with art’s false borrowed face” (“Приукрашивая отвратительное, придавая ему с помощью искусства ложное, чужое лицо”.) В сонете 5 находим даже глагол “unfair”: “...that unfair which fairly doth excel” (о времени, которое лишает красоты самое прекрасное.)

Однако “fair”, помимо собственно красоты, может выражать идею чистоты и блага, а применительно к людям – честности, справедливости. Эта диалектика важна для Шекспира, и в своих сонетах он ее подробно исследует. В некоторых случаях он использует эпитет “fair” в прямом смысле; например, в сонете 3 он пишет, стараясь склонить красивого юношу к женитьбе: “...where is she so fair whose unear’d womb/Disdains the tillage of thy husbandry?” (“...где та [женщина] столь прекрасная, что ее необработанное лоно отвергнет вспашку такого земледельца?”). Здесь, как видим, красота существует отдельно от душевных качеств и даже как бы в оппозиции к ним – в том смысле, что красота может служить причиной гордыни. В сонете 16 специально разграничиваются “inward worth” (внутренние достоинства человека) и “ouward fair” (внешняя красота). Но вот в сонете 54 в развернутой метафоре устанавливается связь между нашим восприятием красоты и внутренними качествами предмета (человека): “The rose looks fair, but fairer we it deem/ For that sweet odour which doth in it live.” (“Роза прекрасна на вид, но мы почитаем ее еще более прекрасной из-за сладостного запаха, который в ней живет”. Далее в сонете проводится метафорическая параллель с шиповником – столь же красивым внешне, но лишенным аромата, то есть внутренних достоинств.)

В таком двояком значении эпитет “fair” возникает во многих сонетах. Поэт настаивает на том, что прекрасное должно быть прекрасным во всех проявлениях, и в первую очередь эта его проповедь обращена к его возлюбленному Другу, которого он хотел бы видеть не только красивым, но также душевно чистым и верным. Применительно к Другу, в игру включается и третья группа значений эпитета “fair” – “белокурый”, “светлый”, причем это можно понимать в чисто вещественном смысле, как указание на светлый тон волос и кожи, или как символ добра в противостоянии добра и зла.

Так же как и “sweet”, “fair” может относиться ко всему, что связано с Другом. Поэт называет его “fair friend” (сонет 104), находит у него “fair brow” (“прекрасное чело”, сонет 19), “fair eyes” (“прекрасные глаза”, сонет 83); его имя – это “fair name” (сонет 108), его здоровье – ‘fair health” (сонет 45); его общество – это “fair gift” (“прекрасный дар”, сонет 87); ребенок, который может у него родиться, – это непременно “fair child” и т. д. Любовь к Другу – это также “fair love” (сонет 21).

Не менее многозначным, чем “fair”, является и эпитет “true”. В сонете 68 раскрашенным щекам и накладным локонам противопоставляется настоящая, природная красота “without all ornament, itself and true”; таким образом, “true” здесь означает “настоящий”, “под­линный”, в отличие от искусственного, фальшивого.

В сонете 24 влюбленный поэт говорит, что его глаза рисуют у него в сердце “true image” – “верный образ” возлюбленного. Будто бы специально для контраста, в сонете 137, посвященном Темной Даме, описывается пагубное действие на человека низкой страсти, которая заставляет лгать самому себе. Поэт пишет: “In things right true my heart and eyes have erred” (“Мои сердце и глаза заблуждались относительно того, что совершенно истинно”). Здесь “true” указывает на истинное, реальное положение вещей, в отличие от того, что порождено любовным заблуждением. Этот же смысл имеет сочетание “true sight”, употребленное в сонетах 148 и 150, где “верное зрение” противопоставляется зрению, помраченному низкой страстью.

В сонете 8 семья уподобляется “true concord of sounds” – “пра­вильному (гармо­нич­ному) созвучию”. В сонете 82, противопоставляя чужим риторическим ухищрениям свои стихи, поэт характеризует их как “true plain words” – “верные простые слова”.

Встречается и употребление эпитета “true” в обычном, “вещест­венном” значении “надежный”: “truest bars” (“надежнейшие засовы”; сонет 48).

В ряде случае “true” имеет усилительный смысл и указывает на большую степень чего-либо, например: “true rights” (“истинные права”; сонет 17), “true sorrow” (“настоящая/сильная печаль; сонет 120), “true fool” (“настоящий/полный глупец”; так названа любовь в сонете 57).

Все эти значения сливаются воедино в сочетании “true love”, которое употребляется в сонетах многократно и подчеркнуто. “True love” – это любовь истинная, настоящая (а не ложь и не заблуждение), правильная (отвечающая природной гармонии) и верная (про­ч­ная). Такую любовь питал поэт к своему Другу и такой ждал от него. Как уже было сказано, для Шекспира внешняя красота и внутреннее совершенство были неразрывно связаны. В сонете 105 он это декларирует: “‘Fair, kind and true’ is all my argument” – ““Красота, доброта, верность” – вот весь мой предмет”, тем самым соединяя многозначные понятия “fair” и “true” в еще более сложное целое.

Из других эпитетов содержательный ряд составляют те, которые относятся к Времени, угрожающему Красоте порчей, уничтожением и забвением. “Time” в значении “пора”, “период” может принимать эпитеты положительного смысла, например “golden time” (“золотая пора [юности]”; сонет 3) или “balmy time” (“целительное время [мира]”, сонет 107). Однако время вообще предстает в основном как деструктивная сила, наделяемая поэтом персональными чертами. Отношение поэта к времени выражается в эпитетах: “never-resting Time” (“не знающее покоя Время”; сонет 5), “wasteful Time” (“опустошительное время”; сонет 15); “devouring Time”, “swift-footed Time”, “old Time” (“всепожирающее Время”, “быстроногое Время”, “древнее Время”; сонет 19), “sluttish Time” (“неряшливое время [гряз­нящее мраморные надгробья прави­те­лей]; сонет 55). Время именуется “кровавым тираном” (“bloody tyrant”; сонет 16); его рука называется “жесто­кой” (“cruel hand”; сонет 60), “губи­тельной” (“injurious hand”; со­нет 63), “беспощад­ной” (“fell hand”; сонет 64). Время “скоро­течно” (“the fleeting year”; сонет 97), и ход его выразительно назван “воров­ским” (“Time’s thievish progress”; сонет 77); также: “dial’s shady stealth” (о стрелках часов: “движе­ние тайком, украдкой” – сонет 77). К этому можно добавить очень экспрессивное выражение “разру­шительная осада дней, наносящих удары (подобно осадному орудию)” (“wreckful siege of battering days”; сонет 65).

В этом же ряду стоят эпитеты зимы и ночи, которые в сонетах символизируют старость: “hideous winter” (“отвратительная/ужасная зима”; сонет 5), “ragged hand” (“косматая рука” зимы; сонет 6), “hideous night” (“ужасная ночь”; сонет 12), “sullied night” (бук­вально: “замаранная ночь”, сонет 15), “swart-complexioned night” (“смуглолицая ночь”; “swart” имеет также коннотацию “злобный”, “зловредный” – сонет 28).

Вообще говоря, основная функция эпитетов – усилительная; она состоит в том, чтобы выделить характерную черту, сосредоточить внимание на отдельном признаке предмета. В некоторых случаях эта черта или признак соответствуют не общепринятому, а особому авторскому представлению о предмете, которое либо является постоянным, вытекающим из мировосприятия автора, либо возникает только в определенном контексте. Примерами “постоянных”, неслучайных авторских эпитетов могут служить приведенные выше эпитеты Времени и зимы (ста­рости). Другие примеры: “sullen earth” (“мрачная земля” – сонет 29), “vile world” (“низкий мир” – сонет 71), “deaf heaven” (“глухие небеса [в смысле: не слышащие обращенной к ним мольбы]” – сонет 29), “dull flesh” (“тяжеловесная/инертная плоть” – сонет 51; вариант: “dull substance” – сонет 44), и др.

Примеры употребления “контекстных” эпитетов: “forgetful Muse” (“забывчивая Муза”), “resty Muse” (“ленивая Муза”); оба эти эпитета, “forgetful” и “restful”, фигурируют только в сонете 100, в котором поэт упрекает свою Музу за долгое молчание и напоминает о долге – воспевать Друга. В сонете 80 фигурирует “my saucy bark” (“моя дерзкая ладья”), что имеет смысл только в развернутой метафоре этого сонета, где Шекспир уподобляет неизмеримые достоинства Друга океану, удачливого поэта-соперника – гордому кораблю, а себя – дерзкой ладье. Для сравнения, в сонете 116 “ладья” потребовалась поэту для другой, более привычной метафоры: “Love... is the star to every wandering bark” (“Любовь – звезда для всякой блуждающей ладьи”). В сонете 141 поэт называет свое сердце “глупым” – “fool–ish heart”, а сердце своей любовницы “гордым” – “proud heart”. В сонете 148 любовь к Темной Даме названа “коварной” – “cunning Love”, тогда как для любви к Белокурому Другу у поэта совсем другие эпитеты: “sweet”, “fair”, “true”.

В некоторым смысле, крайним случаем “контекстных” авторских эпитетов являются оксюмороны, о которых см. ниже.

С другой стороны, существует немало таких усилительных эпитетов, которые подчеркивают неотъемлемый признак предмета, входящий в общепринятое представление о нем. Такие эпитеты в большой степени тавтологичны, их логическое содержание мало, но тем отчетливее их стилистическая функция. Примеры: “keen teeth” (“острые зубы” ­– сонет 19); “constant stars” (“неизменные звезды” – сонет 14), “murderous hate” (“убийственная вражда” – сонет 10), “eternal cold” (“вечный холод (зимы)” – сонет 13); “heinous crime” (“ужас­ное преступление” – сонет 19), “dear repose” (“желанный отдых” – сонет 26), “zealous pilgrimage” (“усердное паломничество”; сонет 26), “lawful plea” (“за­конный иск” – сонет 35), “wasteful war” (“опустошительная война” – сонет 55), “crooked eclipses” (“кривые [серпо­видные] затмения” – сонет 60); “lofty towers” (“высокие башни” – сонет 65), “impregnable rocks” (“непо­колебимые скалы” – сонет 65), “rude ignorance” (“грубое невежество” – сонет 78), “frag–rant rose” (“благо­уханная роза” - сонет 95), “untutor’d youth” (“неис­ку­шенный юнец” – сонет 138), “careful housewife” (“заботли–вая хозяйка” – сонет 143), “seething bath” (“кипящая ванна” – сонет 153) и др.

Разновидностью усилительных эпитетов являются эпитеты украшающие. Именно украшающие эпитеты играли главную роль в стилистике классицизма и романтизма. В сонетах Шекспира к этой категории относятся рассмотренные выше “сквозные” эпитеты “sweet” и “fair”. Других примеров украшающих эпитетов в сонетах сравнительно мало; это: “lovely April” (“пре­лест­ный апрель” – сонет 3), “gaudy spring” (“пестрая/цветастая весна” – сонет 1), “proud titles” (“гордые титулы” – сонет 25), “glorious morning” (“чудесное утро” – сонет 33), “beau­teous day” (“прекрасный день” – сонет 34), “crystal eyes” (“хру­стальные глаза” – сонет 46) и некоторые другие.

Бывает, что эпитеты, в частности, украшающие, со временем образуют устойчивые сочетания со своими предметами и переходят в категорию постоянных эпитетов. Постоянные эпитеты очень свойственны народной поэзии (“синее море”, “красна девица”, “доб­рый конь” и т. п.). В литературе запас постоянных эпитетов также велик и непрерывно пополняется за счет эпитетов, прошедших проверку временем. По пути в этот запас эпитеты зачастую претерпевают такую эволюцию: новый удачный эпитет приобретает популярность, потом начинает восприниматься как затасканное клише и наконец (если выживет) переходит в фразеологический состав языка. При этом происходит своего рода стилистическая реабилитация эпитетов (они воспринимаются уже не как клише, а просто как факты языка), и авторы, которым стилистически чужды украшающие эпитеты, могут широко пользоваться постоянными эпитетами.

Именно это можно сказать о сонетах Шекспира: в них сравнительно мало украшающих эпитетов, но немало постоянных. Примеры: “lusty leaves” (“пышная листва” – сонет 5), “sable curls” (“со­болиные локоны” – сонет 12), “lofty trees” (“высокие/величест­венные деревья” – сонет 12), “holy tear” (“святая слеза [об утраченных друзьях]” – сонет 31), “silver fountains” (“серебряные ключи” – сонет 35), “purging fire” (“очистительный огонь” – сонет 45), “fiery race” (“огневая скачка” – сонет 51), “boundless sea” (“безгра­нич­ное море” – сонет 65), “bare truth” (“голая правда” – сонет 69), “black night” (“черная ночь” – сонет 73), “wide world” (“широкий мир” – сонет 107), “wide universe” (“широкая/не­объятная вселенная” – сонет 109), “rosy lips and cheeks” (“цвету­щие/румяные губы и щеки” – сонет 116)­, “blind fool” (“слепой дурак” – сонет 137), “holy fire” (“священный огонь [Любви]” – сонет 153) и др.

Еще одной категорией являются составные эпитеты, типологически восходящие к гомеровским эпитетам. Составной эпитет как бы представляет в сжатом виде более развернутую характеристику предмета; такой механизм дает широкие возможности для творчества. В сонетах Шекспира составные эпитеты встречаются нередко, и большинство их весьма выразительны и содержательны по смыслу. Выше уже упоминались “never-resting Time” (“не­уто­мимое Время” – сонет 5), “swift-footed Time (“быстроногое Время” – сонет 19) и “swart-complexioned night” (“смуглолицая ночь” – сонет 28); кроме того, находим: “deep-sunken eyes” (“глубоко запавшие глаза” – сонет 2), “all-eating shame” (“всепожирающий стыд” – сонет 2), “new-appearing sight” (“новоявленное зрелище” – сонет 7), (“long-lived phoenix” (бук­вально: “долго­живущий Феникс” – сонет 19), “storm-beaten face” (“побитое грозой лицо” – сонет 34), “all-oblivious enmity” (“все­забы­ваю­щая вражда” ­– сонет 55), “world-without-end-hour” (“беско­нечные часы [ожидания] – сонет 57), “sweet-season’d showers” (“ливни благоуханного времени года [т.е. весенние]” – сонет 75), “proud-pied” (буквально: “гордо-пестрый апрель” – сонет 98), “dear purchased right” (“дорого купленное право” – сонет 117), “tongue-tied patience” (“терпение, лишенное дара речи” или “немое терпение” – сонет 140), “pity-wanting pain” (“боль, нуждающаяся в сочувствии” – сонет 140).