Концептуальные основы парадигмы ф. Хайека о спонтанно-рыночном порядке и их место в новой политэкономии

Ф. Хайек относится к числу ярых ортодоксальных сторонников свободных рыночных отношений в ХХ веке. Все его научные и публицистические труды посвящены доказательству превосходства рыночной системы ведения хозяйства над смешанной и, тем более, командной экономикой. Он всегда выступал непримиримым противником переустройства общества по заранее сконструированным схемам и идеальным моделям. По сути дела, он – убежденный противник всякого вмешательства государства в экономическую жизнь и всякой теории и практики коммунистического строительства.

Ф. Хайек подвергает глубокой и всесторонней критике теоретические концепции неосоциалистов. Он констатирует, что неосоциалисты хотят упразднить частную собственность на средства производства, рыночный обмен, рыночные цены и конкуренцию. Но в то же самое время они хотят организовать свою социалистическую утопию таким образом, чтобы люди вели себя так, как если бы все это еще существовало. Они хотят, чтобы люди играли в рынок, как дети играют в войну, железную дорогу или школу. Они не понимают, чем эти детские игры отличаются от реальных явлений, которые они пытаются имитировать.

Он отважился даже в тяжелые для капиталистической экономики тридцатые годы (годы Великой депрессии) критиковать одного из самых выдающихся экономистов в мировой истории Дж. Кейнса за то, что последний выступал за государственное вмешательство в рыночную экономику. Он был перманентным и главным оппонентом Дж. Кейнсу. Выдвинутые Хайеком идеи оказали серьезное влияние на практическую политику многих стран. Под знаком хайековских идей либерализма проходила деятельность таких западных деятелей, как Рейган, Тэтчер и другие.

Особый радикализм взглядов Хайека сделал идеи неограниченной предпринимательской свободы привлекательными прежде всего для стран, попавших в полосу экономической стагнации. И в настоящее время вклад Хайека в развитие наук об обществе оценивается исключительно высоко. Вот что пишет японский философ Ч. Нишияма: “По всей очевидности, не будет преувеличением сказать, что профессор Хайек является одним из величайших мыслителей ХХ столетия благодаря поразительной широте, глубине и внутренней согласованности всего комплекса разработанных им теорий и главное – благодаря неподдельной новизне его идей”.

Однако, следует заметить, что такие оценки сопутствовали Хайеку далеко не всегда. Были времена, когда его на Западе почти не замечали. Иногда даже его имя звучало одиозно. В нашей же критической литературе Ф. Хайек совершенно однозначно рассматривался как консерватор и реакционер. Только сегодня мы начинаем осознавать, что знакомство с наиболее серьезными западными исследователями важно само по себе, даже если они выступают нашими идейными оппонентами. Многие из идей Ф. Хайека могут восприниматься сегодня неожиданно современно. Один из американских специалистов, долго проработавший в России, на вопрос корреспондента “Московского комсомольца”, есть ли хоть что-нибудь положительное в августовском кризисе (17.08.98), ответил почти афористично: “Хорошо то, что можно считать доказанным, - экономические законы так же как и законы физические, действуют в России с той же неизбежностью, как и в любой точке земного шара. Если яблоко не может полететь вверх, то и экономика, где нет некоторых основных механизмов рынка, никогда не станет эффективной” (“Московский комсомолец”, 12.11.98).

Американский исследователь С. Гордон высказал следующее впечатление об либерально-рыночной доктрине Ф. Хайека: “Человек остается один перед лицом неконтролируемых сил социума, где уровень социальной защищенности оказывается сведенным к жестокому минимуму, где отдается предпочтение формально-правовым методам решения проблем в ущерб консенсусным и где любые коллективистские формы попадают под заведомое подозрение... Хайековская свобода – это чопорно надутая, безмолвная, бескомпромиссная свобода; скованная не принудительными ограничениями властей, но суровыми, добровольно взятыми на себя обязательствами; дотошно и послушно соблюдающая правила, но мрачная, подозрительная и недалекая”.

Вместе с тем, как отмечает тот же С. Гордон, из всех мыслителей ХХ века, избравших экономическую теорию в качестве отправной точки при построении своей философии общества (а среди них он называет Дж. М. Кларка, Ф. Найта, Д. Роулса, М. Фридмена, Й. Шумпетера) наиболее интересным и значительным следует признать Ф.А. Хайека.

Особенно возрастает интерес к работам Хайека после присуждения ему в 1974 году Нобелевской премии по экономике. Надо сказать, что стагфляция подтвердила обоснованность многих данных им предостережений. Опыт 70-80 годов показал также, что нарастание государственного вмешательства имеет предел, за которым оно превращается в реальную угрозу нормальному функционированию рыночной системы. И здесь идеи Хайека пришлись как нельзя более кстати. Например, многие английские политологи приписывают ему роль “гуру” при разработке первоначальной программы правительства М. Тетчер.

Абсолютными основаниями цивилизации являются, по Хайеку, разделение труда, частная собственность, интересы и свободный обмен. Альтернативной иерархической командной системе служит конструкция спонтанного порядка. Для понимания этой конструкции следует учесть, что Хайек отказывается от использования понятия экономического равновесия. “Экономического равновесия никогда реально не существует”. Вместо него он использует некоторое приближение к равновесию, называемое порядком. По Хайеку порядок – это положение, при котором множество элементов разного рода так связаны между собой, что, познакомившись с каким-либо пространственным или временным фрагментом целого, мы можем относительно всего остального научиться выстраивать правильные ожидания с хорошими шансами на то, что они окажутся правильными. Порядок в обществе, констатирует Хайек, может создаваться сознательно или складываться стихийно. В разработке идеи “спонтанного порядка” Хайек считает себя продолжателем А.Смита, Д. Юма. А. Фергюсона – мыслителей “шотландской школы” 18 века. Далее, он определяет, что специфика “спонтанных порядков” состоит в том, что они не являются чьим=то изобретением, воплощением чьего-то замысла. Они образуются эволюционным путем как непреднамеренный, бессознательный результат сознательных действий множества людей, преследующих свой частные цели.

В этом смысле спонтанный порядок Хайек называет продуктом человеческого разума. Язык, мораль, право, рынок, деньги, процесс накопления технического знания – все это примеры самоорганизующихся социальных систем. Упорядоченность в них достигается не управлением из центра, а регулярностью во взаимоотношениях между миром природных объектов, и миром искусственных объектов, рожденных его волей и интеллектом. Различие между продуктами сознательного творчества человека и непредумышленными результатами его деятельности можно уяснить, подчеркивает Хайек, сравнив, скажем, шоссе, проложенное по заранее составленному инженерно-строительному плану, с тропой в лесу, образовавшейся вследствие того, что множество людей независимо друг от друга избрали именно этот путь как наиболее удобный.

Происхождение и развитие фундаментальных социальных институтов Хайек связывает с механизмом “невидимой руки” А. Смита, показавшего в работе “Исследование о природе и причинах богатства народов”, как действия частных лиц, движимых собственным интересом, могут направляться на общую пользу, хотя никто из них и не помышляет о благе общества.

Противопоставление двух типов организации, сознательный и спонтанный, - сквозная тема большинства работ Ф. Хайека. Сознательный порядок – моноцентричен. Спонтанный – полицентричен.

а) Первый функционирует по плану; второй – самопроизвольно.

б) Первый ориентирован на выполнение строго определенных задач, второй не подчинен какой-либо цели, но облегчает индивидуумам реализацию их частных устремлений.

В) Действие первого строится на основе конкретных команд, действие второго – на основе универсальных правил: “Осознание того, что люди могут ко всеобщему благу жить в мире и согласии друг с другом и что для этого не обязательно достигать единства мнений по поводу каких-то конкретных совместных целей, а достаточно всего лишь соблюдать абстрактные правила поведения, явилось, вероятно, величайшим открытием из всех, когда-либо совершенных человечеством.” (Ф. Хайек).

Спонтанный порядок – это порядок, основанный на индивидуальной экономической свободе. Экономическая свобода у Хайека – это прежде всего индивидуальная свобода каждого отдельного человека автономно распоряжаться всеми присущими ему ресурсами с тем единственным ограничением, которое не позволяет ему ограничивать индивидуальную свободу других людей. Свобода является понятием, которое по своей внутренней сути приложимо только к индивидууму. Основа экономической свободы состоит не в более или менее равномерном распределении материальных благ, осуществляемом государством и подчиняющим этим распределением отдельных индивидов, а в праве каждого отдельного человека свободно распоряжаться своим капиталом и своими способностями, что порождает риск и ответственность распорядителя. Выбор между этими противоположностями – это “выбор между системой, при которой решать, кому что причитается, будут несколько человек, и системой, при которой это зависит, хотя бы частично, от способностей и предприимчивости самого человека, а частично – от непредсказуемых обстоятельств”. Система частной собственности – основная гарантия экономической свободы. Пока контроль над собственностью распределен между множеством независимых друг от друга людей, никто не имеет над ними абсолютной власти. Напротив, в обществе, где все планируется сверху, благосостояние каждого будет зависеть не от его умения и везения, а от решения высшего органа. Поэтому лучше жить будут не те, кто больше даст обществу, а кто скорее и лучше сможет добиться расположения властей. Кроме того, чтобы осуществлять государственное планирование, необходимо всеобщее согласие в вопросах: что, кому и сколько давать, что, у кого и сколько брать. Но такого согласия можно достичь только посредством принуждения.

Ф. Хайек убежден, что централизованно устанавливаемые цены делают невозможным достижение экономического равновесия в плановой экономике. Если цена не уравнивает спрос и предложение, то ее нельзя использовать для выбора эффективных комбинаций факторов производства. Поэтому централизованная экономика, не управляемая свободно меняющимися ценами, управляется произволом чиновников, которые даже в случае их абсолютной честности и компетентности не имеют в своем распоряжении инструментов эффективного планирования. Системы плановой государственной экономики – это “планируемый хаос”. Социалистическое общество никогда не сможет достичь рационального использования ресурсов, поскольку оно не может иметь настоящей системы цен. Свободные цены играют ключевую роль в эффективном функционировании рыночной экономики. Однако для этого они должны управляться спросом, а не обесценением денег. Отсюда интерес Ф.Хайека к проблемам инфляции. В статическом или почти статическом состоянии экономики не изменяются или меняются в незначительной степени. Напротив, в состоянии неравновесия взаимные меновые отношения испытывают сильные изменения. Все продавцы (включая продавцов рабочей силы) начинают искать новые, приемлемые для них цены. В период подъема каждый согласен платить за покупаемый товар несколько большую цену, ибо и он, со своей стороны, рассчитывает на большие денежные поступления от продажи своего товара.

В результате все экономические субъекты считаются с падением покупательной силы денег, к которой и приводит фактически их образ действий. Конечно, если бы покупательная сила денег сокращалась равномерно, то в экономике не происходило бы ничего важного за исключением того, что при обесценении денег выиграют должники и теряют заимодавцы. Но на самом деле этот процесс неравномерен. Вздорожание наступает сначала в одном каком-нибудь пункте народного хозяйства и для одних каких-нибудь товаров, и шаг за шагом распространяется дальше, пока это не охватывает всех товаров. А это ведет к далеко идущим последствиям. Те социальные группы, к которым раньше всего приливает новый денежный поток, окажутся в выигрыше, а все остальные - в проигрыше. Пока обесценение денег еще не распространилось по всему народному хозяйству, те, которые уже получают более высокий доход, соответствующий будущему уменьшению ценности денег, в состоянии будут платить за все предметы своих надобностей такие цены, в которых еще не учтено уменьшение ценности денег. Одновременно те, денежный доход которых не соответствует еще новым условиям уже уплачивают более высокие цены. Результатом является перераспределение имущества и доходов в пользу тех, кто умеет опережать других повышением цен на товары и труд. Деловой цикл возникает в результате неконтролируемой экспансии банковского кредита.

Для Хайека понятия “хозяйство” и “спонтанный порядок” не одно и то же. В прямом смысле слова “хозяйство” - это организация или социальное устройство, где некто сознательно размещает ресурсы в соответствии с единой шкалой целей. В создаваемом рынком спонтанном порядке ничего этого нет: он функционирует принципиально иначе, чем собственно “хозяйство”. Он отличается, в частности тем, что не гарантирует обязательного удовлетворения сначала более важных, по общему мнению, потребностей, а потом менее важных. В этом кроется главная причина, почему люди возражают против рынка. В самом деле, весь социализм есть не что иное, как требование превратить рыночный порядок в “хозяйство” в узком смысле, в котором общая шкала приоритетов определяла бы, какие из различных потребностей подлежат удовлетворению, а какие – нет. С этим социалистическим замыслом сопряжены трудности двоякого рода. Как и в любой сознательной организации, проект собственно “хозяйства” может отражать только знания самого организатора, а все участники такого, понимаемого как сознательная организация, “хозяйства” должны руководствоваться в своих действиях единой иерархией целей, которой оно подчинено. Соответственно у спонтанного рыночного порядка есть два преимущества. В нем используются знания всех его членов. Цели, которым он служит, являются частными целями индивидуумов во всем их разнообразии и противоречивости.

Хайек замечает, что решающее значение для понимания функционирования рыночного порядка имеет то обстоятельство, что высокая степень совпадения ожиданий с реальностью прямо зависит от систематического расхождения с нею у определенной их части. Но взаимоприспособление планов – не единственное достижение рынка. Он гарантирует также, что любой продукт будет изготавливаться людьми, умеющими делать это с меньшими или по крайней мере не с большими издержками, чем тот, кто данного продукта не производит.

Определяя спонтанный порядок, как порядок, в основе которого лежит индивидуальная свобода, на первый взгляд кажется, что Хайек тем самым возвращает понятие Laissez Faire, или естественной свободы с минимальным вмешательством государства, о чем говорилось уже в XVIII в. Но laissez faire основана на совершенной конкуренции, невозможность сохранения которой в современной экономике блестяще показал сам Хайек. Поэтому Хайек имеет в виду нечто другое: спонтанный порядок в экономике и в обществе основан на индивидуальной инициативе, на конкурентных инновациях и, соответственно, на конкуренции как процедуре открытия, предполагающей использование всех индивидуальных знаний и умений в условиях индивидуальной свободы.

Сущность спонтанного порядка нагляднее всего отражает рыночная экономическая система. Хайек вводит для ее определения специальную категорию “каталлактика”.

Ф. Хайек развил представление о рыночном процессе как процессе открытия, в ходе которого рассеянное среди множества экономических субъектов знание (информация) мобилизуется и используется наиболее эффективным образом. По мнению Ф. Хайека, суть экономической теории состоит не в эффективном размещении данных ограниченных ресурсов, а в исследовании того, как спонтанное взаимодействие множества людей, каждый из которых располагает лишь минимумом знаний, приводит к такому положению, что цены благ соответствуют затратам их производства.

Рынок понимается Хайеком как сложное передаточное устройство, позволяющее с наибольшей полнотой и эффективностью использовать информацию, рассеянную среди бесчисленного множества индивидуальных агентов. Поэтому в основе его подхода лежит специфическая трактовка природы человеческих знаний. Здесь он использует концепцию неявного личностного знания. В чем ее главная суть? По мнению Хайека, человек всегда знает больше, чем он может высказать и даже осознать. Если сравнить человеческое знание с айсбергом, то видимую его часть будет составлять информация, которая может быть выражена и передана в логико-вербальной форме. Подводную же часть образует неявное, неартикулируемое личностное знание, по природе своей не поддающееся формализации. Оно воплощается в разнообразных конкретных умениях, навыках, привычках, во всех тех индивидуальных “ноу-хау”, которые обычно не только невыразимы, но о существовании которых их носитель порой даже не подозревает, хотя пользуется ими в своей повседневной практике. Неявная информация не может быть "“высказана"” (в словах, формулах и т. п.), но может быть “показана” (через реальные действия людей). Сюда, как считает Хайек, вполне приложимо различие между “сказать” и “показать”.

Идею разделения труда Хайек дополняет идеей разделения знаний. Индивидуальное знание неизбежно частично, фрагментарно. Но в то же время именно оно экономически наиболее значимо, потому что обладание им обеспечивает сравнительные преимущества в выполнении тех или иных видов деятельности. Выражаясь языком современной теории, личностное знание асимметрично, т. е. по большей части недоступно никому, кроме своего носителя. “... Практически каждый индивидуум обладает определенным преимуществом перед всеми остальными в том смысле, что он владеет уникальной информацией, которой можно найти выгодное применение, но которую можно использовать, только если решения, зависящие от этой информации, принимаются им самим или при его активном участии. Достаточно вспомнить, как долго должны мы осваивать любую профессию после завершения теоретической подготовки, какую значительную часть своей трудовой жизни тратим на изучение конкретных работ и каким ценным капиталом в любом деле является знание людей, местных условий и особых обстоятельств.” (Хайек). Проблема координации в масштабе всего общества имеющейся у индивидуальных агентов неявной информации о конкретных обстоятельствах времени и места, констатирует Хайек, приобретает поэтому решающее значение.

Лучше всего, по убеждению Хайека, справляется с этой задачей рынок. Через сигналы рыночных цен экономические агенты узнают о предпочтениях потребителей и технологических возможностях производителей, то есть получают информацию более высокого ранга – “информацию об информации”, если можно так выразиться. По сравнению с личностным знанием она носит качественно иной – обобщенный, интегральный характер. Ее объект – система, взятая как единое целое. Эта информация порождается самим ходом рыночного процесса и является достоянием не отдельных лиц, а всего общества. Поэтому, замечает Хайек, процедурой открытия именно такого системного знания и выступает конкуренция на рынке. Более того, рынок информирует экономических агентов не только о том, что они совместно знают, но и о том, чего они пока не знают, но могли бы узнать. Конкуренция дает стимулы как к выявлению уже накопленных каждым человеком знаний, так и к поиску новых знаний, которыми до сих пор никто не располагает, но которые, судя по соотношению цен, могут обладать высокой экономической ценностью. Рыночный процесс, таким образом, служит катализатором и координатором поисковой активности людей. Эвристическая роль конкуренции проявляется также и в этом.

Рынок обеспечивает синтез высоко абстрактной информации с предельно конкретной. Каждый индивидуум, располагая абстрагированной ценовой информацией, характеризующей состояние системы в целом, с одной стороны, и уникальным, личностным знанием специфических обстоятельств времени и места – с другой, имеет возможность “вписаться” в общий порядок, предпринять те действия, которые обеспечат ему наибольший выигрыш в производительности. И тем самым он будет способствовать возможно полному достижению неведомых целей незнакомых ему людей, предъявляющих спрос на продукты его труда. Так “невидимая рука” рынка направляет индивидуумов, стремящихся дать наиболее выгодное приложение своим знаниям, к социальному оптимуму, не являющемуся осознанной целью ни для кого из них. Оптимум при этом понимается Хайеком не как максимизация ВНП или какого-то другого социального индикатора, а как наиболее полное использование фрагментарного знания, рассеянного в обществе. Эффективное распределение ресурсов оказывается непосредственным результатом эффективной координации знаний.

Никакая централизованная структура, сколь бы мощные ни были компьютеры в ее распоряжении, не в состоянии перерабатывать весь этот массив информации, который децентрализованно перерабатывается рынком. Но дело не только в этом. В общем это чисто техническое соображение. Далее экономическая доктрина Ф. Хайека содержит еще более глубокие обоснования. Он выделяет три основные критические позиции: во-первых, экономически значимая информация часто носит мимолетный характер. Как считает Хайек, это знание конкретных обстоятельств времени, места и образа действий. Если не использовать такого рода информацию здесь и сейчас, она очень скоро теряет всякий смысл. Так что за время, необходимое для того, чтобы передать ее в центральное агентство, а затем узнать о принятых там решениях, значительная ее часть полностью обесценивается; во-вторых, даже если допустить, что передача информации в обоих направлениях может совершаться мгновенно, то необходимы еще стимулы, побуждающие агентов посылать наверх неискаженные и полные данные. Насколько это сложно, видно из опыта любой организации, построенной по иерархическому принципу; в третьих, даже если бы сами агенты хотели передать все доступные им сведения, скажем, если бы они были движимы исключительно альтруистическими мотивами, им все равно не удалось бы сделать этого. Потому что основная часть принадлежащей им информации состояла бы из практических навыков, умений, установок, в принципе не поддающихся формализации. Для Ф. Хайека это решающее обстоятельство.

Популярность идеи “планирования” связана прежде всего с совершенно понятным стремлением решать наши общие проблемы по возможности рационально, чтобы удавалось предвидеть последствия наших действий. В этом смысле каждый мыслит “планово”. И всякое политическое действие – это акт планирования хорошего или плохого, умного или неумного, прозорливого или недальновидного, но планирования. Экономист, который по долгу своей профессии призван изучать человеческую деятельность, неразрывно связанную с планированием, не может иметь ничего против этого понятия. Но дело заключается в том, что наши энтузиасты планового общества используют этот термин совсем в другом смысле. Они не ограничиваются утверждением, что если мы хотим распределять доходы или блага в соответствии с определенными стандартами, мы должны прибегать к планированию. Как следует из современных теорий планирования, недостаточно однажды создать рациональную систему, в рамках которой будут протекать различные процессы деятельности, направляемые индивидуальными планами ее участников. Подобное либеральное планирование авторы подобных теорий вовсе не считают планированием, и действительно здесь нет никакого плана, который бы в точности предусматривал, кто и что получает. Но наши адепты планирования, замечает Хайек, требуют централизованного управления всей экономической деятельностью, осуществляемой по такому единому плану, где однозначно расписано, как будут “сознательно” использоваться общественные ресурсы, чтобы определенные цели достигались определенным образом.

Что касается государства в условиях конкурентных отношений, то перед ним, как считает Хайек, открывается довольно широкое поле деятельности. Это и создание условий для развития конкуренции, и замена ее другими методами регуляции там, где это необходимо, и развитие услуг, которые, по словам Адама Смита, “хотя и могут быть в высшей степени полезными для общества в целом, но по природе своей таковы, что прибыль от них не сможет окупить затрат отдельного лица или небольшой группы предпринимателей” (Хайек). Никакая рациональная система организации не обрекает государство на бездействие. И система, основанная на конкуренции, нуждается в разумно сконструированном и непрерывно совершенствуемом правовом механизме. А он еще очень далек от совершенства, даже в такой важной для функционирования конкурентной системы области, как предотвращение обмана и мошенничества, и в частности злоупотребления неосведомленностью. И все же, хотя тенденция к всеобщей централизации управления экономикой является совершенно очевидной, на первых порах борьба против конкуренции обещает породить нечто еще более неприемлемое, не устраивающее ни сторонников планирования, ни либералов, - что-то вроде синдикалистской или “корпоративной” формы организации экономики, при которой конкуренция более или менее подавляется, но планирование оказывается в руках у независимых монополий, контролирующих отдельные отрасли. Это неизбежный результат, к которому придут люди, объединенные ненавистью к конкуренции, но не согласные по всем остальным вопросам.

Политика последовательного разрушения конкуренции во всех отраслях отдает потребителя на милость промышленных монополий, объединяющих капиталистов и рабочих наилучшим образом организованных предприятий. Такая ситуация существует в обширных областях экономики, и именно за нее агитируют многие сторонники планирования. Однако такая ситуация не может существовать продолжительное время. Независимое планирование, осуществляемое монополиями, приведет к последствиям, прямо противоположным тем, на которые уповают адепты плановой экономики. Когда эта стадия будет достигнута, придется либо возвращаться к конкуренции, либо переходить к государственному контролю над деятельностью монополий, который может стать эффективным лишь при условии, что он будет все более и более полным и детальным. Идея полной централизации управления экономикой все еще не находит отклика у многих людей и не столько из-за чудовищной сложности этой задачи, сколько из-за ужаса, внушаемого мыслью о руководстве всем и вся из единого центра. И если мы, несмотря ни на что, все-таки стремительно движемся в этом направлении, то только в силу бытующего убеждения, что найдется некий средний путь между “атомизированной” конкуренцией и централизованным планированием... Но здесь здравый смысл оказывается плохим советчиком. Дело в том, как подчеркивает Ф. Хайек, что, хотя конкуренция и допускает некоторую долю регулирования, ее никак нельзя соединить с планированием, не ослабляя ее как фактор организации производства. Планирование, в свою очередь, тоже не является лекарством, которое можно принимать в малых дозах, рассчитывая на серьезный эффект. И конкуренция, и планирование теряют свою силу, если их использовать в урезанном виде... Можно сказать и иначе: планирование и конкуренция соединимы лишь на пути планирования во имя конкуренции, но не на пути планирования против конкуренции!

Надо сказать, что из всех аргументов, признанных обосновать неизбежность планирования, самым распространенным является следующий: поскольку технологические изменения делают конкуренцию невозможной все в новых и новых областях, нам остается только выбирать, контролировать ли деятельность частных монополий или управлять производством на уровне государства. Это представление восходит к марксистской концепции “концентрации производства”, хотя, как и многие другие марксистские идеи, употребляется в результате многократного заимствования, без указания на источник. Происходящее в течение последних пятидесяти лет усиление монополий и одновременное ограничение сферы действия свободной конкуренции является несомненным историческим фактом, против которого никто не станет возражать, хотя масштабы этого процесса иногда сильно преувеличивают... Главной причиной роста монополий считается техническое превосходство крупных предприятий, где современное массовое производство оказывается более эффективным.

Некоторые экономисты уверяют, подчеркивает Ф. Хайек, что благодаря современным методам в большинстве отраслей возникли условия, в которых крупные предприятия могут наращивать объем производства, снижая при этом себестоимость единицы продукции. В результате крупные фирмы вытесняют мелкие, предлагая товары по более низким ценам, и по мере развития этого процесса в каждой отрасли скоро останется одна или несколько фирм-гигантов. В этом рассуждении принимается во внимание только одна тенденция, сопутствующая техническому прогрессу, и игнорирующая другие, противоположно направленные. Неудивительно поэтому, что при серьезном изучении фактов оно не находит подтверждения. Утверждение, что современный технический прогресс делает неизбежным планирование, можно истолковать и по-другому. Оно может означать, что наша сложная индустриальная цивилизация порождает новые проблемы, которые без централизованного планирования неразрешимы. В каком-то смысле это так, но не в таком широком, какой сегодня имеют в виду. Например, всем хорошо известно, что многие проблемы больших городов, как и другие проблемы, обусловленные неравномерным расселением людей в пространстве, возможно решать с помощью конкуренции. Но те, кто говорит сегодня о сложности современной цивилизации, пытаясь обосновать необходимость планирования, имеют в виду вовсе не коммунальные услуги и т. п. Они ведут речь о том, что становится все труднее наблюдать общую картину функционирования экономики и, если мы не введем центральный координирующий орган, общественная жизнь превратится в хаос. Это свидетельствует о полном непонимании действия принципа конкуренции. Принцип этот применим не только и не столько к простым ситуациям, но прежде всего как раз к ситуациям сложным, порождаемым современным разделением труда, когда только с помощью конкуренции и можно достигать подлинной координации. Легко контролировать или планировать несложную ситуацию, когда один человек или небольшой орган в состоянии учесть все существующие факторы. Но если таких факторов становится настолько много, что их невозможно ни учесть, ни интегрировать в единой картине, тогда единственным выходом является децентрализация. А децентрализация сразу же влечет за собой проблему координации, причем такой, которая оставляет за автономными предприятиями право строить свою деятельность в соответствии с только им известными обстоятельствами и одновременно согласовывать свои планы с планами других. И, так как децентрализация была продиктована невозможностью учитывать многочисленные факторы, зависящие от решений, принимаемых большим числом различных индивидов, то координация по необходимости должна быть не “сознательным контролем”, а системой мер, обеспечивающих индивида информацией, которая нужна для согласования его дальнейших действий с действиями других.

Поскольку никакой мыслимый центр не в состоянии всегда быть в курсе всех обстоятельств постоянно меняющихся спроса и предложения на различные товары и оперативно доводить эту информацию до сведения заинтересованных сторон, нужен какой-то механизм, автоматически регистрирующий все существенные последствия индивидуальных действий и выражающий их в универсальной форме, которая одновременно была бы и результатом прошлых, и ориентиром для будущих индивидуальных решений. Именно таким механизмом является в условиях конкуренции политика цен, и никакой другой механизм не может его заменить. Наблюдая движение сравнительно небольшого количества цен, предприниматель получает возможность согласовывать свои действия с действиями других. Существенно, что эта функция системы цен реализуется только в условиях конкуренции, т. е. лишь в том случае, если отдельный предприниматель должен учитывать движение цен, но не может его контролировать. И чем сложнее оказывается целое, замечает Ф. Хайек, тем большую роль играет это разделение знания между индивидами, самостоятельные действия которых скоординированы благодаря безличному механизму передачи информации, известному как система цен. Можно сказать без преувеличения, что, если бы в ходе развития промышленности мы полагались на сознательное централизованное планирование, она никогда не стала бы столь дифференцированной, сложной и гибкой, какой мы видим ее сейчас.

В сравнении с методом решения экономических проблем путем децентрализации и автоматической координации метод централизованного руководства, лежащий на поверхности, является топорным, примитивным и весьма ограниченным по своим результатам. И если разделение общественного труда достигло уровня, делающего возможным существование современной цивилизации, этим мы обязаны только тому, что оно было не сознательно спланировано, а создано методом, такое планирование исключающим. Поэтому и всякое дальнейшее усложнение этой системы вовсе не повышает акций централизованного руководства, а, наоборот, заставляет нас больше, чем когда бы то ни было, полагаться на развитие, не зависящее от сознательного контроля. Экономическое планирование коллективистского типа с необходимостью рождает нечто прямо противоположное. Планирующие органы не могут ограничиться созданием возможностей, которыми будут пользоваться по своему усмотрению какие-то неизвестные люди.

Они не могут действовать в стабильной системе, задаваемой общими долговременными формальными правилами, не допускающими произвола. Ведь они должны заботиться об актуальных, постоянно меняющихся нуждах реальных людей, выбирать из них самые насущные, т. е. постоянно решать вопросы, на которые не могут ответить формальные принципы. Когда государство или правительство должно определить, сколько выращивать свиней или сколько автобусов должно ездить по дорогам страны, какие угольные шахты целесообразно оставить действующими или почем продавать в магазинах ботинки, все такие решения нельзя вывести из формальных правил или принять раз и навсегда или на длительный период. Они неизбежно зависят от обстоятельств, меняющихся очень быстро. И принимая такого рода решения, приходится все время иметь в виду сложный баланс интересов различных индивидов и групп. В конце концов кто-то находит основания, чтобы предпочесть одни интересы другим. Эти основания становятся частью законодательства. Так рождаются привилегии, возникает неравенство, навязанное правительственным аппаратом.

Многие сторонники планирования, серьезно изучившие практические аспекты своей задачи, не сомневаются, что управление экономической жизнью осуществимо только на пути более или менее жесткой диктатуры. Чтобы руководить сложной системой взаимосвязанных действий многих людей, нужна, с одной стороны, постоянная группа экспертов, а с другой – некий главнокомандующий, не связанный никакими демократическими процедурами и наделенный всей полнотой ответственности и властью принимать решения. Это очевидные следствия идеи централизованного планирования... Власти, управляющие экономической деятельностью, будут контролировать отнюдь не только материальные стороны жизни. В их ведении окажется распределение лимитированных средств, необходимых для достижения любых наших целей. Так называемая экономическая свобода, которую обещают сторонники планирования, как раз и означает, что мы будем избавлены от тяжкой обязанности решать наши собственные экономические проблемы, а заодно, и от связанной с ними проблемы выбора. Выбор будут делать за нас другие. И поскольку в современных условиях мы буквально во всем зависим от средств, производимых другими людьми, экономическое планирование будет охватывать практически все сферы нашей жизни. Вряд ли найдется что-нибудь, - начиная от наших элементарных нужд и кончая нашими семейными и дружескими отношениями, от того, чем мы занимаемся на работе, до того, чем занимаемся в свободное время, - что не окажется так или иначе под недремлющим оком “сознательного контроля”.

В конкурентной системе свобода выбора основана на том, что, если кто-нибудь отказывается удовлетворить наши запросы, мы можем обратиться к другому. Но, сталкиваясь с монополией, мы оказываемся в ее полной власти. А орган, управляющий всей экономикой будет самым крупным монополистом, которого только можно себе представить. Он будет не только решать, какие товары и услуги станут доступными для нас и в каком количестве, но будет также осуществлять распределение материальных благ между регионами и социальными группами, имея полную власть для проведения любой дискриминационной политики. Даже многие экономисты социалистической ориентации не защищают планирование как способ достижения высшей производительности, но только говорят, что оно позволяет распределять продукцию более равномерно и справедливо. И это единственный инструмент, который еще может быть предметом дискуссии. Действительно, если мы хотим распределять блага в соответствии с некими заранее установленными стандартами благополучия, если мы хотим сознательно решать, кому что причитается, у нас нет другого выхода кроме планирования всей экономической жизни.

Остается только один вопрос: не будет ли ценой, которую мы заплатим за осуществление чьих-то идеалов справедливости, такое угнетение и унижение, которого никогда не могла породить критикуемая ныне “свободная игра экономических сил”. По мнению Хайека, социализм, то есть централизованно планируемое хозяйство с регулируемым правительством рынком и устанавливаемыми сверху ценами, не может долго просуществовать. В таких условиях невозможен экономический расчет, поскольку цены не отражают спроса и предложения и перестают служить указателем, в каком направлении следует развиваться производству, чтобы обеспечить экономическое равновесие. А это значит, что регулировать экономику в целом правительство на самом деле не может, и регулируемая плановая экономика социализма на самом деле становится сущим произволом составителей плана, иными словами, планируемым хаосом.

Ф. Хайек выступает за неограниченную свободу конкуренции. Он всегда возражал против причисления его к сторонника доктрины. Однако необходимую с его точки зрения систему ограничений создают не искусственные барьеры, воздвигаемые государством, а общие правила поведения, спонтанно формирующиеся в ходе социокультурной эволюции. Правила, которые также могут быть явными и неявными, представляют собой специфическую форму человеческого знания. Они уменьшают степень неопределенности окружающего мира, внося в него элементы стабильности, преемственности и предсказуемости. В них спрессован коллективный опыт множества поколений по разрешению конфликтных ситуаций, далеко выходящий за границы индивидуальных возможностей. По мнению Хайека, “правилосообразность” в не меньшей степени, чем целенаправленность, является отличительной чертой собственно человеческого поведения. Именно общие правила поведения обеспечивают действенную координацию знаний, рассредоточенных между отдельными членами общества. Особенно важными для поддержания рыночного порядка Хайек считает два правила: 1) отказ от присвоения чужой собственности; 2) выполнение добровольно взятых на себя договорных обязательств. И лишь в том случае, когда участники ведут себя по обязательным и единым для всех правилам, конкуренция игры перестает быть игрой с нулевой суммой. Только в рамках системы твердо установленных правил борьба всех против всех может превращаться в борьбу всех ради всех. Правила обеспечивают мирную координацию разнонаправленных устремлений людей, не объединенных никакой общей целью. Сгруппированные тем или иным способом правила образуют культурные традиции или “кодексы поведения”, по терминологии Хайека. Системы правил получают конкретное воплощение в различных социальных институтах. Их смена и развитие осуществляется в процессе социокультурной эволюции, выступающей у Хайека как непосредственное биологической эволюции. Принцип естественного отбора – выживание наиболее приспособленных – переносится и на историю человеческого общества.

Подобно тому, как “обычный” рынок отбирает самые прибыльные фирмы, институциональный рынок производит селекцию самых жизнестойких культурных традиций. Фильтр институциональной метаконкуренции выдерживают те системы правил, применяющим их группам лучшие шансы на выживание, т. е. обеспечивают более высокий жизненный уровень большему числу людей. Социальные институты, не прошедшие сквозь эволюционный фильтр (от религии до способов организации производства), подвергаются отсеву.

Хайек подчеркивает, что институциональная метаконкуренция протекает не на индивидуальном, а на групповом уровне. В ходе ее развертывания выживают группы, сумевшие в длительном процессе социального экспериментирования открыть правила с лучшими адаптивными характеристиками. Вместе с тем социокультурная эволюция (в отличие от биологической) не обязательно обрекает сообщества, оказавшиеся менее приспособленными, на исчезновение. Можно указать на два механизма: 1) миграцию; 2) заимствование “кодексов поведения”, выработанных другими группами. Речь, следовательно, идет не о физическом выживании, а о выживании или взаимообогащении конкурирующих культурных традиций, которые как бы “соревнуются” между собой за привлечение максимального числа сторонников.

Для Хайека, как видно из его анализа рынка, любой социальный институт – это прежде всего орудие по обнаружению, переработке и распространению информации. Развитие различных институтов определяется их сравнительной информационной эффективностью. Искусственное вторжение в этот органический процесс, замена спонтанных институтов, выработанных социокультурной эволюцией, конструктивистскими формами сознательного контроля грозит, по Хайеку, сужением познавательного потенциала общества. “Мираж социальной справедливости”, - так обозначил он одно из наиболее ярких проявлений этой тенденции.

Парадигма его экономической теории состоит из трех основных звеньев: провозглашение свободы личности; признание особой важности рыночного механизма; утверждение, что поиск социальной справедливости не только бесполезен (так как справедливости не существует), но и вреден, поскольку заканчивается уничтожением свободы личности. Ф. Хайек наиболее полно изложил свою позицию в работе “Право, законодательство и свобода”. Признавая справедливость как правило поведения людей по отношению друг к другу, автор выступает против понятия “социальная справедливость”, которое по его словам, предполагает совершенную модель распределения. Представление о социальной справедливости, согласно Хайеку, является полурелигиозным предрассудком, который почтительно сохраняется теми, кому он выгоден. Борьба за социальную справедливость приведет к уничтожению обязательного условия для процветания нравственных ценностей, а именно свободы личности. Причину он видит в том, что чем больше зависимость положения отдельных лиц от действий правительства, тем больше они настаивают на том, чтобы правительство стремилось к некоторой признанной схеме распределительной справедливости; и чем больше правительство стремится реализовать некую предполагаемую модель желаемого распределения, тем больше оно должно подчинить различных людей своему контролю. Хайек утверждает, что пока вера в социальную справедливость влияет на политические решения, общественная система будет постепенно приближаться к тоталитарной.

Принцип социальной справедливости атакуется Хайеком по нескольким направлениям:

а) Прежде всего, понятие социальной, или распределительной, справедливости отвергается как бессодержательное. По Хайеку, рассуждать о социальной справедливости – все равно, что рассуждать о круглом квадрате;

б) Справедливость может быть только индивидуальной, а не социальной, поскольку только человека можно считать моральным существом, наделенным ответственностью за совершаемые им действия. Поэтому создаваемый рынком спонтанный порядок этически нейтрален, ибо бессмысленно прилагать нравственный критерий к ситуациям, которые являются непреднамеренным результатом человеческой деятельности. “...Рыночную систему так же нелепо называть несправедливой, как и солнечную систему” (Ф. Хайек).

в) Далее, Хайек настаивает на понимании справедливости с точки зрения самого процесса поведения, а не с точки зрения его конечных результатов. Такая сугубо процедурная трактовка означает, что поведение оценивается как справедливое совершенство независимо от его последствий, лишь бы оно соответствовало неким обозначенным правилам. Их Хайек называет “правилами справедливого поведения”. Поэтому какой бы ни оказалась структура распределения доходов, ее нельзя рассматривать как несправедливую, если она порождена “Честной” конкурентной борьбой, которая велась “по правилам”;

г) и, наконец, стремление к распределению дохода “по заслугам”, “по потребностям” или каким-то другим критериям “социальной справедливости” расценивается Хайеком как “атавизм”, как эмоциональный пережиток древнейших времен, когда единственной формой социальной организации было так называемое “первобытное стадо”, объединявшее по 50-60 человек. Члены такого примитивного общества имели единую общую цель и были прекрасно осведомлены о способностях и потребностях друг друга. Кроме того, более или менее равномерное распределение продукта выступало как условие физического выживания каждого отдельного человека и всей группы в целом. По предположению Хайека, большинство наших нравственных чувств сформировалось в течение тысячелетий той доисторической эпохи, когда человек жил в первобытном стаде.

Современное массовое общество, считает Хайек, безлично и анонимно: в процессе производства или рыночного обмена всякий человек вступает в опосредованное взаимодействие с миллионами людей, не имея о них ни малейшего представления. Такое общество объединяет не общая цель, а универсальные правила, в пределах которых каждый вправе выстраивать свою стратегию поведения. Замена обязательств перед близко знакомыми людьми обязательствами перед анонимным человечеством как таковым, вытеснение коммунитарной этики групповой солидарности этикой личной честности – трудный и длительный процесс. Но именно он стал предпосылкой материального прогресса человечества.

В требованиях социальной справедливости Хайек усматривает неосознанное желание вернуться к принципам, характерным для самой примитивной стадии развития. С его точки зрения конструктивистские проекты (включая программы “государства благосостояния”), пытающиеся втиснуть рыночный процесс в априорные схемы желательного распределения дохода, фатальны для спонтанного порядка и неизбежно ведут к экономическому регрессу общества.

Распределение и обмен, у Хайека, не просто опосредствуют связь между производством и потреблением. В известном смысле эффективное производство вообще невозможно без “первичности” обмена и распределения. Поэтому в большинстве своих работ Хайек начинает анализ рыночного хозяйства именно со сферы обмена и распределения. Это не случайно. Ибо экономика появляется лишь тогда, когда возникает обмен, а распределение осуществляется не по воле государства или правительства, а на основе объективных рыночных сигналов. “Обилием продукта мы обязаны методам “распределения”, т. е. системе рыночного ценообразования. Объем того, что мы делим, зависит от принципа организации производства, а в данном случае это рыночная система ценообразования и распределения”. (Пагубная самонадеянность, с. 162).

В системе конкурентного рыночного хозяйства непосредственной целью является получение прибыли. Это – не изъян системы рыночной экономики, а ее важнейшее преимущество. “Стремление к прибыли, - подчеркивает Ф. Хайек, - это как раз то, что позволяет использовать ресурсы наиболее эффективно. Высокосознательный социалистический лозунг “Производство во имя потребления, а не ради прибыли...” свидетельствует о полном отсутствии внимания к тому, как приумножаются производственные возможности” (Хайек Ф. Пагубная самонадеянность. М., 1992, с. 182). Он убедительно поддерживал также теорию предельной полезности в рыночной экономике. По его мнению, с элементарными основами теории предельной полезности должен быть знаком каждый образованный человек. (Пагубная самонадеянность, с. 175).

Социально-историческая роль неолиберальной экономической парадигмы Ф. Хайека не может быть оценена однозначно. Она определяется в первую очередь тем, что нового дала эта доктрина по сравнению с предшествующим этапом развития экономической теории, какие новые решения старых вопросов предложил Хайек, какие новые вопросы поставил. Эта роль определяется тем, каким направлениям последующей экономической мысли неолиберальные концепции послужат исходной основой и насколько значим сегодня тот круг проблем, который разрабатывался Ф. Хайеком.

Учение Ф. Хайека, как бы мы его не определяли, имеет эпохальное значение. Он внес фундаментальный вклад в изучение рыночно-эконо-мических отношений. Изучение классических трудов Хайека является одной из сложнейших и интереснейших задач экономической теории. Его наследие помогает нам прагматически ориентироваться и в сегодняшней формирующейся рыночной экономике. Поэтому, наряду с глубокими теориями других классических гигантов-экономистов, неолиберальная экономическая доктрина Ф. Хайека объективно должна получить второе дыхание, насыщенное современными актуальными проблемами рыночных отношений.

Н. П. Гибало