3. Место интеллектуальных способностей и умений в исследовательском поиске.

Если бытийственная психика выступает ядром человеческого индивида (Я самость), а ментальная психика надстроена над нею, то в этой «топологии» интеллект представляет собой самую периферийную область сознания. Такая удаленность вполне понятна, ибо умом не живут, им лишь пользуются для жизни.

Познавательный предмет, метод и когнитивный результат- компоненты базисного интеллектуального акта. Любой организм представляет собой систему орудий, качество которых определяется соответствующим уровнем жизнедеятельности. Инструментальная организация всех ресурсов позволяет единицам жизни выстраивать необходимые отношения с внешней средой. На нижнем уровне действуют телесные органы, психика сформировала свои инструменты, включая органы чувств, не является здесь исключением и интеллект. Его содержанием выступает знание и оно стало источником самой высокой инструментальности.

Всякое орудие предполагает соответствующий предмет, на который направляется действие. Необходимая связь предмета и орудийного средства присуща и сфере интеллекта. Знание способно образовывать «предмет» и «метод» как особые функциональные структуры. И здесь действует правило сочетания двух разных уровней: низшее – высшее. Предмет конструируется из элементов низшего уровня, метод – из компонентов более высокого слоя интеллекта. Это правило исключений не имеет. Допустим, предмет представлен эмпирическими образами, стало быть, методом может быть какая-то теория. Если предмет образован чувственными впечатлениями, то орудием их преобразования способны стать эмпирические представления. Предметом интеллектуального акта могут стать знания с какими-то отклонениями от образца результата. В этом случае на роль метода могут претендовать лишь нормативные продукты познания.

Структурирование интеллекта на предмет и метод состоит в том, что к своему содержанию знание добавляет деятельностные функции. По большому счету их две: 1) быть предметом воздействия (знание «что») и 2) выступать орудием преобразования предмета (знание «как»). Каждая такая роль имеет свои особенности. Во времени сначала формируется предмет и в соответствии с его признаками интеллект мобилизует должные когниции в качестве метода. Чтобы быть предметом, информационное содержание должно выступать в роли сырьевого материала и для этого оно обязано иметь структурную незавершенность. Наличие каких-то отклонений от формы результата придает предмету возможности развития, реализация которых зависит от метода.

Операции и правила. Структурная организация метода сложнее строения предмета. Обязательным элементом здесь выступают интеллектуальные операции. Они являются самым динамичным уровнем метода, внося необходимые трансформации в содержание предмета. Список операций метода весьма богат и разнообразен, можно лишь выделить самые простые и ключевые. Известно, что абстрагирование и идеализация выделяют существенное и устраняют несущественное, обобщение находит подобное и выстраивает повторяющееся в различном, анализ и синтез помогают осмысленно перегруппировать элементы. С помощью таких умных действий диффузный конгломерат предмета обретает смысловые связи, и это позволяет завершить структурную организацию предметного знания и трансформировать его в нормативный продукт.

Наличие операций в составе метода – необходимость, ибо без них инструментальное действие невозможно. Однако редукция метода исключительно к операционному уровню обрекает его на слепую игру проб и ошибок. В концепциях творчества чисто операционные средства считаются самыми сложными и неопределенными в отношении получения результата. В большинстве случаев действие операций упреждается некоторыми правилами. Как таковое правило представляет собой словесно сформулированное суждение, которое ориентирует на совершение определенных операций в определенной последовательности. Сочетание правил и операций делает орудийное воздействие метода на предмет более эффективным. Теоретический уровень метода. Самые развитые виды метода включают в себя содержательное знание. Под ним подразумеваются не всякие сведения. Если все знания о действительности разделить на фактуальные и обобщенные, то к методу имеют прямое отношение только последние. Это диктуется двумя обстоятельствами: а) фактуальные данные в силу своей узкой специфичности попадают в состав предмета и для своего объяснения требуют обобщенных знаний; б) метод предназначается не для одного случая, а для группы родственных ситуаций. Отличительная особенность обобщенных знаний заключается в том, что они дают содержательную картину реальности в ее глубинных основаниях. Если речь идет о природе, то это ее законы, для истории глубина сводится к законосообразным тенденциям. Обычно здесь предпочитают говорить о теориях. К их достоинствам относится то, что они объясняют и создают содержание соответствующих правил. Сами по себе правила выглядят неизвестно откуда пришедшей субъективной мудростью. В союзе с теорией правило выступает ее необходимым следствием, продиктованным устройством самой реальности. Сочетание теории, правил и операций делает структуру метода самой полной и эффективной.

В эмпирическом опыте базисный интеллектуальный акт одномоментен. Человеческий интеллект обслуживает два типа познавательной деятельности: эмпирический опыт и мышление. Предмет опыта задается внешней средой, когда индивид оказывается в той или иной ситуации. Орудийный акт протекает здесь в форме применения знаний к предмету чувственности, в результате чего возникает ощущение или восприятие. Главное своеобразие эмпирического акта состоит в нормальном, незатруднительном и чрезвычайно сжатом во времени развертывании всех своих компонентов. Внешнее окружение вызвало определенные впечатления, но они вполне ожидаемы и знание-средство незамедлительно удостоверяет его знакомость. Привычное восприятие запускает регулярную цепь поведенческих реакций, что дает в конце эффективные и предвидимые результаты. Итак, эмпирический опыт является информационной технологией нормального и традиционного поведения человека.

Все компоненты базисного акта становятся отдельными актами мышления, начиная с проблематизации. Всякая жизнь полна неожиданностей и с ними встречаются все живые существа. Но если у животных эта область невелика на фоне эволюционно устоявшегося образа жизни, то человек свернул с эволюционной магистрали природы на новый путь культуры. И это означало явную недостаточность эмпирического опыта. Его нужно было дополнить качественно новым вариантом универсальной информационной технологии и такой способ сформировался в виде мышления. То, что в универсальном акте выступает элементом, в мышлении становится особым актом со своими предметом, методом и результатом. И это требует от интеллекта особых способностей.

Противостоят ли интеллектуальные способности и умения знаниям? К глубокой древности восходит представление о том, что «знание - самая мощная способность» (Платон). Оно повлияло на совре­- менные концепции, где знание признается высшей интегративной способностью личности. Вместе с тем существует традиция, про-­ тивопоставляющая знания и способности. «Для усиленного раз­- вития личности приобретение знаний имеет гораздо меньшее зна­- чение, чем развитие способностей» (Ф. Клейн). В чем причина та­- кого расхождения взглядов? Думается, что в каждой из позиций есть свое рациональное зер­но, требующее должной оценки и синтеза. Знания и познавательные способ­ности едины в содержательном плане, но не тождественны в струк­турно-функциональном отношении. Результатные формы зна­ния пребывают в индивидуальном сознании в виде внешних и привходящих значений, что дает лишь обладание знанием» (Ари­стотель). Простое обладание недостаточно для деятельной способ­ности, так как извне заданные представления отчуждены от мира личности и она не может ими эффективно распорядиться для себя. Становление способности протекает в ходе «срастания» извне пришедшей теории с личностными структурами сознания. В результате этого формируется состояние когнитивного владения, в котором личность оперирует знанием как своим достоянием. Такое состояние пред­полагает два главных условия: вхождение знаний в потребностно-мотивационную область личности и включение их в проблемно-ре­шающую сферу мышления. В первом случае идеальные значения обретают ценностные модальности и превращаются в «личностные смыслы» опыта. В другом они обрастают деятельностными харак­теристиками (эффективные функции, средства оперирования и т. и.) и постепенно внедряются в инструментальный актив сознания.

В форме способностей знания приобретают определенную структурную упорядоченность. Уже этимологическая близость тер­минов «способность» и «способ» наводит на признание единой деятельностной структуры. Ее внутренний ритм и цикличность опре­деляются связью интеллектуального производства и потребления. Сопряженность потребления с производством дает саморазвитие личных начал, что и лежит в основе феномена науки.

Способность открытия растет вместе с открытиями. Если основные элементы научного способа мышления - метод и про­блемное знание, то через их потребление и формируются новые способности. Потребляемые компоненты неравноценны, ибо метод есть весьма важный фактор, в то время как про­блемы имеют внешне ситуационный характер. Здесь можно вы­делить три аспекта различий: 1) в сравнении с проблемным материалом (ПМ) содержание метода (теория и операции) ценнее для достижения познаватель­ной цели (решение проблемы); 2) метод структурно и функцио­нально «ближе» к «внутреннему Я». Если ПМ расположен на пе­риферии сознания с ее состоянием обладания, то метод выражает инструментальную вооруженность личностного ядра сознания; 3) ситуативная подвижность ПМ лишь обновляет круг исследова­тельских затруднений, метод же своими устойчивыми структурами обеспечивает ученому выход из них. Вот почему способ исследова­ния редуцируется в когнитивной памяти ученого к своему базисно­му компоненту, т. е. к методу. Следовое образование, становясь познавательной способностью, сохраняет творческий эффект мето­да - свойство разрешать проблемы некоторого класса. В этом слу­чае «мы не просто получаем некоторые знания: мы приобрели за­чатки некоторого постоянного вклада в наше мышление», т. е. на­учные способности.

Познавательным способностям родственен феномен умений. В основном его структура совпадает со структурой метода. Вместе с тем следует выделить особую доминирующую роль опе­рационных элементов. При наличии должной системы правил и операций даже существенный дефицит теории не устраняет неко­торый уровень умения. Оценивая В. Нернста как исследователя, Эйнштейн отметил, что тот знал далеко не все разделы физики, отдавая предпочтение лишь термодинамике и ионной теории. «Его теоретический багаж был несколько элементарен, но владел он им с редкой изобретательностью». В этой оценке суть умения сводит­ся к сугубо операционной стороне. Ведущая роль процедурного компонента выражена и состоянием - «владение без понимания». На разных этапах развития математики ее представители опери­ровали некоторыми формализмами и представлениями, не зная их точного смысла и заблуждаясь в нем (аппарат исчисления беско­нечно малых в XVII-XVIII вв., комплексные числа в их начальный период). Эти издержки в содержательном понимании не были не­преодолимым препятствием для умения владеть математическим аппаратом.

Умения с явным дефицитом теории - преходящие состояния. Научное сообщество стремится к таким умениям, в которых пред­ставлена оптимальная полнота содержательного и операционного аспектов. «Конечно, знание без умения не имеет значения, так же как всякая теория получает свое значение, в конце концов, лишь благодаря ее применению. Но теория никогда не должна заменяться простым умением, которое будет беспомощным перед лицом не­обычных фактов» (М. Планк). Теоретические компоненты придают научным умениям должную фундаментальность и длительную эффектив­ность.

Исследовательское умение строится на актуальной связи ме­тода (М) с проблемным знанием. В ходе решения проблемы ПМ пре­образуется в результат и устраняется из деятельной сферы созна­ния, метод превращается в неинструментальную конструкцию - теорию, а мыслительные операции оставляют в памяти лишь схе­му из правил. Актуальная деятельность умения вырождается в ста­тичные структуры, но активность не исчезает, она лишь перехо­дит в возможное бытие. Способ исследования превращается в по­тенциальный метод или способность, т. е. в диспозиционное (лат. dispositio - расположение) свойство личного сознания. Достаточно возникнуть новой проблемной ситуации, как теория, ориентиро­ванная относительно ПМ, превращается в метод и «способность... начинает функционировать как действительная сила». Когда же проблемный контекст отсутствует, знание несет в себе потенциальную роль метода, выражая предрасполо­женность ученого к будущим познавательным действиям.

Развитие исследовательских способностей и умений характе­ризуется ростом их обобщающих функций. Это происходит в силу того, что результаты познания оказывают обратное влияние на по­родивший их комплекс умений. Вписывание новых знаний в струк­туру способностей означает «приобретение более широкого круго­зора и более широких возможностей устанавливать связи между явлениями...» (Н. Бор). Можно выделить следующие этапы такого развития: 1) расширение области эффективного действия способ­ностей без изменения их теоретического содержания; 2) преобра­зование частных аспектов теоретических способностей 3) их ради­кальное изменение. Если на первом этапе от ученого требуется лишь умелое варьирование операциями приложения теории, то на втором нужны уже содержательные модификации, выработка новых част­ных абстракций. Когда У. Гамильтон ввел «возмущающую часть полной характеристической функции» в формализм вариационно­го принципа, это позволило исследовать не только простые (би­нарные) механические объекты, но и «множественные системы». Самым сложным является третий этап, формирующий новую фун­даментальную теорию. Смена теоретического ядра способности выводит ее на качественно иной уровень функционирования. Тако­го рода сдвиги можно связать с разработкой основ классической механики, квантовой концепции и т. п.

В науке происходит развитие обобщенных методов. В середине XIX в. Р. Клаузиус и В. Томсон предложили обоб­щать эмпирические данные о тепловых процессах с помощью схем идеальных циклов и формализма полных дифференциалов. На данном этапе были получены ценные результаты. Вместе с тем ме­тоды имели существенные недостатки: для вывода каждого нового термодинамического соотношения приходилось каждый раз изо­бретать свой круговой процесс, уравнения в полных дифференци­алах были громоздки и имели узкую область действия. В 1875 - 1876 гг. Дж. У. Гиббс предложил более эффективный аналитиче­ский метод термодинамических потенциалов. Требуемые соотно­шения получались в ходе простых операций над характеристиче­скими функциями. Используя этот метод, ученый в 1901 - 1902 гг. объединил термодинамику со статистической механикой. Здесь уже теоретическое содержание новой обобщающей способности полностью преодолевало методы Клаузиуса -Томсона.

Итак, исследовательская способность есть потенциальный метод в виде схемы, соединяющей когниции с возможными операциями.

Способность ставить проблемы. Исходная отличительная черта мышления – проблемная форма его предмета. Если интеллект в своей деятельности сталкивается с каким-то затруднением, то это и будет проблемой (задачей). В истории культуры возникло множество видов проблемности. Одна из самых древних задач – практическая проблема. Своеобразную сложность несут в себе научные проблемы, их методами постановки являются специальные нормы связности и непротиворечивости. Они и позволяют обнаружить в наличных знаниях отклонения от того или иного идеала научного результата и ценностно выделить такой фрагмент в качестве проблемы.

Способность найти теорию и правила в качестве метода решения. Если в опыте методы демонстрируют свою готовность в виде неосознанных установок, то в мышлении формирование метода является самой сложной деятельностью. К поставленной новой проблеме («что») нужно подобрать соответствующее средство («как»), в такой процедуре правила логики бессильны. Выручить здесь могут идеалы методов, присущих данному виду деятельности и сложившихся в ее реальной практике в виде типичных образцов. Но и применение образца-идеала предполагает опору на воображение особого рода, личность должна проявить свои креативные способности и догадаться о когнициях, адекватных задаче. Такое творчество имеет место в науке в виде выработки гипотезы.

Инструментальные способности ученого. Содержание метода будет полным, если в нем присутствуют компоненты всех трех уровней: операционального, нормативного и теоретического. Абсолютную необходимость демонстрируют операции, без них метода как такового быть не может. Как раз операции выражают специфическую динамику метода. Выбранные правила и теории становятся должным орудием познания лишь тогда, когда посредством операций они начинают воздействовать на содержание проблемы. То, что у когниций существовало в виде потенциальной роли, операции превращают в реальную инструментальную функцию. При орудийном воздействии метода структурные изъяны проблемного материала устраняются и он обретает нормативную форму знания.

Критическая оценка результата. Следствием влияния метода на проблему выступает определенный когнитивный продукт. Его соответствие целевому предмету, представленному проблемным содержанием, неопределенно. В этой ситуации требуется установление более или менее точной адекватности, способ которого зависит от качества (уровня) полученного ответа. Если последний является эмпирической формой знания, то удостоверение правильности/неправильности протекает в виде эксперимента. В случае теоретического продукта на сцену выходят теоретические виды проверки: логический анализ и концептуальная критика. Здесь главным становится выявление возможных форм несоответствия нового результата ключевым идеалам, нормам и ранее обоснованным теориям. Если новая когниция успешно выдерживает все рациональные испытания публичной критики, она входит в фонд доказательного знания.

Циклическая структура способа мышления. Универсальной чертой всех видов производства является цикличность. Процесс начинается во времени, развертывается до некоторой условной середины и завершается получением итогового продукта. Затем эти этапы воспроизводятся при всех изменениях и усложнениях как процесса производства, так и его конечного результата. Научное мышление также обладает своеобразной цикличностью, где фигурируют следующие акты: 1) проблематизация; 2) формирование метода; 3) инструментальное применение метода к проблеме, дающее когнитивный результат; 4) оценивание решения в форме теоретической критики и / или эмпирической проверки.

Всё самое сложное и творческое в науке связано с методом. В литературе встречается утверждение, что самое важное в науке – это выдвинуть проблему, ее решение уже менее ценно. Это тезис имеет несомненную мудрость для философии, но он совершенно не подходит к науке. Здесь метод как средство решения проблем имеет безусловную высшую значимость. Визитной карточкой ученого является отнюдь не способность ставить целевые задачи (хотя это и необходимо само по себе), а умение их решать научным методом. Неравнозначность проблемы и метода выражена формами языка. Если синонимом проблемы является задача, то синонимов и близких по смыслу слов у термина «метод» гораздо больше: «путь», «подход», «позиция», «точка зрения», «стратегия», «интеллектуальный инструмент», «гипотеза», «парадигма», «исследовательская программа». Вот почему основные творческие процессы в науке связаны с формированием и функционированием метода, а вернее, их огромным многообразием.

Поиск исследовательской идеи и ее использование. Главным содержанием научного метода выступает теоретическое знание, которое указывает на законы и общие особенности изучаемого объекта. В силу высокой когнитивной емкости теории несут в себе свойство быть эффективным путеводителем ученого. Но «вытягивать шею» (К. Поппер), т.е. способствовать получению новых знаний теория может только в форме метода.

Как обобщенное знание теория существует в различных формах и одной из них является идея. Ее содержанием может быть – эмпирическое представление, научное понятие, закон науки, художественный образ, философская категория и т.п. Локально-узкое содержание идеи определяет абстрактные границы ее инструментального действия. «Всякая идея сама по себе есть ведь умственное окошко» (В.С. Соловьев).

Ч. С. Пирс подчеркивал такой признак идеи как ее ясность. Конечно, здесь подразумевается содержательный аспект, неясность того, о чем говорит идея, резко снижает ее шансы стать плодотворным началом. Когнитивное содержание идеи должно быть внятным и осмысленным резюме ранее состоявшегося исследования. Но золотая пора идеи остается не позади, а впереди, она открывает окно в будущее (Г. Башляр). Все в идее подчинено функции метода. Если темное представление становится идеей, то ее инструментальность может обернуться отсутствием результата. В таком случае заявляют о неплодотворной идее. Пирса можно понять в том смысле, что только ясные идеи демонстрируют эффективное познание. Может быть, это и имел в виду древнекитайский мыслитель Мо-цзы, когда утверждал, что «на основе прошлого познаем будущее, на основе ясного познаем скрытое».

Идея есть понятие, служащее орудием решения проблемы. Это определение хорошо подчеркивает единство содержательного и инструментального аспектов. В науке довольно часто устанавливается своеобразное разде­ление труда. Одни ученые производят общие утверждения, другие же стремятся «извлечь пользу из принципа» (П. Ферма), т. е. превращают их в эффектив­ные орудия. Если Г. Лоренц получил понятие локального (местного) времени, новые преобразования коорди­нат и ввел их в электродинамику, то плодотворные выводы из них продуцировал А. Эйнштейн. Вот почему «значение научной идеи часто коренится не в истинности ее содержания, а в ее ценности» (М. Планк). Но речь идет не о всяких понятиях, а о ключевых когнициях, которые имеют решающее значение для решения проблемы. Стало быть, в формировании идеи важную роль играет выбор. Дж. Дьюи метко подметил главную трудность такого процесса – на знаниях нет ярлыка, который бы указывал: «пользуйтесь мной в такой-то ситуации». Мыслителю остается лишь догадываться и с большим риском ошибки выбирать какой-то фрагмент, оценив его в качестве возможной и успешной идеи. И если такое происходит, то в этом случае говорят: «мне в голову пришла счастливая идея», «его озарила идея».

Рождение идеи всегда предполагает какую-то форму творчества. В огромном и разнообразном множестве открытий можно выделить следующие типичные проявления изобретения идей: а) нахождение новой предметной области уже наличной идеи и ее переосмысление; б) переоценивание незначительных когнитивных элементов в значимые идеи. Обязательным условием всех случаев творческой догадки, ведущей к производству идеи, является постановка проблемы и наступление этапа формирования (мобилизации) метода.

На явную связь проблемы с изобретательской идеей указал немецкий ученый Г. Гельмгольц. Ему предстояло изложить студентам теорию свечения глаза, разработанную Брюкке. Последний был на волосок от изобретения глазного зеркала, но замедлил поставить себе вопрос, какой оптической картине принадлежат исходящие из светящегося глаза лучи. Методические соображения вынудили Гельмгольца поставить такой вопрос. Кроме того, занимаясь медициной, он знал о нужде окулистов в приборах для определения «черного бельма». За несколько дней Гельмгольц сконструировал новый прибор и дал возможность изучать живую человеческую сетчатку.

Идеи обнаруживаются в других научных дисциплинах. Рассмотрим зарождение идейных основ эволюционной теории. Начальный этап был заложен Ж.-Б. Ламарком, а продолжен Ч. Дарвиным. Хотя последний собрал значительное количество фактов, сами они не указывали на загадку происхождения видов. В этой проблемной ситуации исследователь вышел на книгу английского экономиста Р. Мальтуса (1766-1834) «Опыт о законе народонаселения». И это было отнюдь не случайно, идеи данной книги широко обсуждались общественностью Великобритании к середине XIX в. Мальтус утверждал, что если люди размножаются в геометрической прогрессии, а средства жизни – в арифметической, то отсюда вытекает борьба всех за выживание. Через призму своей проблематики Дарвин социальную идею превратил в биологическую. Он писал, что в его книге признается «борьба за существование, проявляющаяся между всеми органическими существами во всем мире и неизбежно вытекающая из геометрической прогрессии их размножения. Это – учение Мальтуса, распространенное на оба царства: животных и растений». Перенос двух тезисов с человеческого общества на мир жизни и стал главным идейным творчеством Дарвина.

Вненаучное знание как источник научных идей и «безумных гипотез». Н. Бор рекомендовал теоретикам ориентироваться на разработку «сумасшедших» и «безумных» идей. Здесь учтен тот момент, что с точки зрения наличных рациональных построений принципиально новая гипотеза может оцениваться как нечто про­тиворечивое и иррациональное.

Новая научная истина всегда кажется парадоксальной, если она воспринимается с позиции ранее сложившейся и утвердившейся теории. В выборе из двух альтернативных способов устранения иррациональности (отвергнуть инновацию или принять ее) пре­восходство вначале у сторонников традиции. Источником наруше­ния нормы они считают новую гипотезу. Для ученого-новатора абсурдной кажется старое решение. Когда в начале XIX в. Т. Юнг выдвинул идею интерференции, то для его коллег она показалась несовместимой с основами оптики. Авторитетный физик Д. Араго заявил: «Вот, бесспорно, самая странная из гипотез! ...Кто бы мог подумать, что свет, слагаясь со светом, может вызвать мрак!». Гипотеза выглядела «странной», потому что она противоречила корпускулярной концепции света, которая господствовала в физике более века и обрела статус «нормальной» теории.

Иногда в науку привлекаются иррациональные элементы. Обязательным условием здесь выступает обработка их научными методами. В ходе различных процедур выделяются рациональные моменты путем очищения их от мистических сторон. Тем самым за счет переинтерпретации иррациональное превращается в приемлемые для науки абст­ракции. В таком виде они и входят в исследование.

Интересна связь науки с мифами и религией. Так, почти у всех современных теорий пространства существуют архаичные прообразы. У истоков геометродинамики Дж. Уилера лежит миф о пустом искривленном пространстве, релятивистская космология сопряжена с архаичным представлением о «начале» времени. Некоторые ученые в поисках идей сознатель­но обращались к мифологическим ресурсам: схема восьмеричного пути Будды для систематизации элементарных частиц, притча об ожерелье Индры для бутстрапной модели и т. п.

Представление о боге нередко привлекалось в качестве модель­ной схемы в тех случаях, где открывался дефицит чисто научных средств. Некоторые иудео-христианские и мусульманские доктрины основаны на том, что бог в каждое мгновение заново творит мир, поддерживая этим его су­ществование. Эта идея реновации, лежавшая в культуре средневе­ковья мертвым грузом, была актуализирована учеными XVII в. Они переоткрыли ее и заставили «работать» в физических концеп­циях движения. Так, Лейбниц применил идею «нового творения» («транскреации») в физике удара.

Научные принципы. В научном познании выделяются два уровня творчества: ученый должен найти исходные принципы и развить вытекающие из них следствия. Основное своеобразие принципа (лат. principium основа, начало) сводится к тому, что он конституируется в качестве начала, на котором строится остальное содержание концептуальной системы. Это положение делает принцип такой когницией, которая лишена логического обоснования в виде выводимости из чего-либо. Укорененность принципов античной геометрии разумной верой выразилось в том, что ученые называли их аксиомами и постулатами. Но, как и любой принцип, они несли специфическую рациональность. Принцип строится в виде четкого суждения и получает строгую формулировку. Стало быть, принцип подлежит суду разума с точки зрения законов логики и правил грамматики. Кроме того, если в своей теоретической системе принцип закрыт для критической оценки, то по отношению к другим теориям он открыт.

На фоне мировоззрения положение принципов научной теории тяготеет к некоторой однозначности. Такая тенденция особо ярко представлена математикой. Когда Евклид завершил работу своих предшественников и создал первую теоретическую геометрию, то никто из ученых его времени и последующих периодов не усомнился в истинности аксиом и постулатов. Они обладали интуитивной ясностью и логической нормативностью. И все же здесь было некоторое исключение в виде аксиомы о параллельных прямых, ее неочевидный характер смущал некоторых ученых. Уже древние геометры (Посидоний, Прокл) и арабские ученые (Назир-Эдлин) пытались представить ее теоремой и вывести как следствие из других аксиом. В XVIII веке попытки возобновились, но увенчались успехом лишь в XIX веке. Усилиями Н. И. Лобачевского, К. Гаусса и Я. Бойаи были созданы неевклидовские геометрии. Это означает, что наука стремится к однозначности своих принципов, но и они подвержены развитию, ведущему к более широким и фундаментальным основаниям. Их пересмотр составляет содержание научных революций.

Высшие виды научного творчества связаны с «нахождением принципов», т.е. с формированием новых теоретических предпо­сылок или фундаментальных методов. Данный процесс А. Эйн­штейн считал самым трудным и сложным. Его особенности наибо­лее рельефны на фоне дискурсивно-дедуктивного мышления. Если последнее начинается с общих оснований и заканчивается частны­ми следствиями, то «принципиальное мышление» (В. Гейзенберг) исходит из эмпирических знаний и завершается теоретическим концептом. Дедуктивные построения отличаются строгой логиче­ской упорядоченностью, производство же предпосылок протекает в условиях значительного ослабления логических и других норм-запретов, ведущего к росту стихийно-хаотических движений. Если первый вид отводит чувственности роль внешней языковой формы, то во втором ее функции существенно расширяются и психическое становится содержательным элементом самого мышления. Входя в его состав, оно разрушает логические связи-стереотипы и порож­дает новые операциональные формы типа свободных ассоциаций, спонтанных скачков и смысловых диффузий. Такое творчество обозначается термином «креативное мыш­ление», основные формы - воображение и фантазия.

В поиске нужного принципа нет каких-то правил, гарантирующих получение того, что нужно ученому. Если логических путей к принципам не существует, остается только способность творческого воображения. Догадка не сводится к чистому произволу и хаотическому поиску, здесь есть свои направляющие регулятивы. Теоретик пользуется некоторыми когнитивными ориентирами в виде рекомендаций и операций, которые не имеют логической строгости и обязательности, но все же ограничивают поле поиска. Многие нормы, относящиеся к принципам, образуют неявный опыт теоретика, он их учитывает, но затрудняется сформулировать. Какая-то часть правил получает вербальную форму бытия: «принцип должен быть достаточно широким и охватывать как известные, так и неизвестные факты», «чем проще содержание принципа, тем лучше», «абстрактный принцип предполагает конкретизирующую детализацию».

Выдающиеся ученые дали образцы угадывания перспективных принципов. Рассмотрим одну из страниц истории физики. Эмпирический факт равенства инертной и гравитационной масс в определенной мере был известен уже Г. Галилею. Приобретя широкое экспериментальное подтверждение, он не получил теоретического объяснения в рамках классической механики. Неудачными оказались попытки связать данный факт с эфирно-механической моделью гравитации (Лесаж) и электродинамикой (К. Лоренц). В эту деятельность включился и А. Эйнштейн. Удивительно высокая точность в равенстве значений масс и обилие неудачных попыток объяснения убедили его в фундаментальной значимости соотношения масс. Когда и специальная теория относительности не смогла справиться с загадочным фактом, ученый решился на удивительную метаморфозу. Эмпирический факт как предмет объяснения он превратил в исходную и теоретическую идею. Здесь произошли две качественные перемены: а) эмпирическое стало теоретическим; б) конечное положение объясняемого предмета уступило место начальной идее. Вместо установки на объяснение на арену вышла теоретическая вера в перспективный метод. На такое способно только гениальное воображение. Идею равенства масс Эйнштейн в дальнейшем превратил в принцип эквивалентности и сделал основой общей теории относительности.

Творческий характер эвристик. Явные правила мышления можно различать по самым разным критериям, и одно из типичных различий – алгоритмы и эвристики. Первые суть четко сформулированные инструкции, следование которым с необходимостью приводит операции к результату. Большинство логических и математических правил является алгоритмами. Если алгоритмы диктуют четкие действия, то эвристические правила отличаются «размытыми» и относительно неопределенными значениями. Их использование приближает к результату, но искомого решения не гарантирует. Эвристики представляют собой эмпирические максимы, обобщившие некий практический (здравый) смысл. В качестве примеров правил такого рода выступают следующие формулировки: «если потерял очки в темной аллее, то ищи их под фонарем», «выбирайся из лабиринта с помощью правила правой руки или падающей капли». Кроме общих эмпирических правил есть эвристики, учитывающие конкретные особенности задачи для существенного сужения области поиска решения. Так, Н. Нильсон разработал метод, использующий эвристическую функцию для построения кратчайшего пути на графе. Здесь фронт поисковой волны направлен на цель, примерно так действует человеческое сознание при выборе маршрута. Подобного рода эвристики используются в информационной бионике.

В науке эвристики чаще всего дополняют основной гипотетический метод. Типичной эвристикой такого вида является «золотое правило» Ч. Дарвина – следует особо тщательно фиксировать те наблюдательные факты, которые противоречат собственной гипотезе. Здесь учитывается реальная когнитивная особенность, которая заключается в том, что сознание предпочитает положительно относиться к фактам, подтверждающим авторское предположение, а контрфакты легко выпадают из памяти. (Народная мудрость на это намекает поговоркой «своя рубашка ближе к телу».) Данное правило помогло действию ведущих гипотетических идей – положения о расширенном воспроизводстве единиц жизни на фоне ограниченности жизненных ресурсов и других.

В масштабе больших периодов исторического времени многие эвристические правила обретают альтернативных двойников. В ходе критических сопоставлений устанавливаются непростые отношения дополнительности. Так, в XIV в. У. Оккам сформулировал правило простоты. Бог – гениальный творец, все гениальное – просто, значит, все сложности в познании идут от человека. Поэтому в любой области мысли нужно стремиться к максимальной простоте и отсекать надуманные сущности. Позднее «бритва Оккама» потеряла религиозную основу, но сохранила статус общенаучного императива. Однако примечательно, что ныне правило простоты уравновешено «призмой К. Менгера», согласно которой нужно стремиться разлагать кажущуюся «простоту» на некие скрытые составляющие. Здесь проявилась та взаимодополнительность норм, которая характерна для развитого методологического уровня мышления. Для одних задач действенна бритва Оккама, для проблем другого плана используется призма Менгера, но в целом они вписаны в единое нормативное пространство науки. Это означает, что нет единственного набора правил, годного для любого исследования. В каждом проблемном случае ученый вынужден выбирать особые нормы и формировать конкретный в своей целостности метод.

Креативное воображение в научном гипотезировании. Формирование новых методов образует содержание процесса гипотезирования. Он реали­зуется в формах угадывающего воображения. Поскольку в таком мышлении нет четкого логического рисунка, ученые оценивают его в виде особого чувства. Рассматривая научное творчество А. Зоммерфельда, В. Гейзенберг выделил у него умение угадывать формы математического описания в новых областях физики. Оно было обусловлено двоякого рода способностями: точное эстетическое чувство возможных математических форм и безошибочное чутье физического ядра проблемы. Ясно, что эти когнитивные «чувства» суть специфические проявления научного воображения. Здесь явно отсутствует такой феномен обычных чувств как их непосредствен­ность и произвольность. Продуцирование научных догадок внут­ренне обусловлено специализированными видами знания. М. Планк отмечал у немецкого физика П. Друде развитое воображение в том, смысле, что тот мог всегда количественно, хотя бы по порядку ве­личин, подтвердить допустимость своих догадок.

Операциональным структурам метода воображение придает игровую гибкость. Исследовательское воображение основано на общих фантазийных структурах. Конечно, научное мышление не отгорожено от общих творче­ских структур сознания, но все же у него есть своя специфика. В отличие от вненаучных видов исследовательское воображение подчинено более широкому комплексу факторов с более жесткими ограничениями. В науке «способность воображения должна не мечтать, а выдумывать под строгим надзором разума...» (И. Кант). Такое воображение детерминируется специализированной эмпирией, тео­ретическими и мировоззренческими нормами. Так, факты науки дают теоретику определенные уровни свободы и разрешают ряд самостоятельных ходов мысли, по лишь бы их конечные следствия сходились с экспериментальными результатами. Воображение на­правляется также внутритеоретическими структурами, которые разрешают одни направления мысли и запрещают другие.

В методологической литературе предложены типичные виды формирования образов воображения: 1) перекомбинирование эле­ментов знания; 2) их переосмысливание; 3) взаимодействие чувст­венных представлении и абстрактных понятий. Первый вид фигу­рирует еще со времен Аристотеля, ибо является самым простым. Играя с наличными образами, ученый создает «небывалые комби­нации бывалых впечатлений» (И. М. Сеченов). Открытие струк­турной формулы бензола, когда немецкий химик Ф. А. Кекуле (1829-1896) во сне увидел змею, глота­ющую свой хвост, и ассоциировал этот образ с химией, можно от­нести к воображению-комбинированию. Как считает Дж. Родари, данную разновидность можно целенаправленно формировать уже в дошкольные и школьные годы. Эффективны упражнения на ком­бинирование слов по разным основаниям. Общую ценность имеют задания на составление парных понятий и придумывание из них соответствующих историй. Чем больше смысловая дистанция раз­деляет два слова, тем сильнее активизируется воображение. Такой опыт закладывает добротный фундамент и для научной фантазии.

Производство догадок вплетено в рациональные структуры на­уки. Значительная «свобода изобретать» (Н. Коперник) преобла­дает на тех этапах исследования, где по малому объему исходных данных приходится строить возможные варианты знания. Это и те акты, где проблемная теория конструируется путем наведения сме­лых и оригинальных связей-мостов между компонентами проблем­ного материала. Конечно, такое творчество с аморфной структурой, мало обоснованными ходами мысли, когда ученому приходится «думать около» (П. Сурье), все же существенно отличается от вненаучного фантазирования.

Гипотезирование стоит в особых отношениях с массивом зна­ний, содержащихся в сознании ученого. Наблюдается любопытная закономерность - иные гипотезы производятся тем успешнее, чем легче груз уже имеющихся научных представлений. Некоторые от­крытия совершают «умные невежды» (А. Эйнштейн). Так, гипоте­тическую концепцию «островных вселенных» выдвинул английский астроном-самоучка Т. Райт (1711-1786). Свои исследования Дж. Дальтон начинал не как профессиональный химик. Первые двенадцать лет он работал учителем физики и математики, став им путем само­образования. Не имели систематического научного образования и начального профессионализма Б. Франклин и М. Фарадей. Мно­гие первооткрыватели закона превращения энергии не были про­фессиональными физиками: У. Гров - адвокат, Дж. Джоуль - пи­вовар, Р. Майер и Г. Гельмгольц - врачи. Такая тенденция тре­бует объяснения.

В науке существуют этапы революционного пересмотра фунда­ментальных идей. В это время частное многознание профессиональ­ного ученого жестко связано с традиционными идеями и действует весьма консервативно. Когда в науку приходит дилетант, он слабо подвержен влиянию традиционных подходов и его мировоззрение открыто для новых догадок. Преобладание общего мировоззрения над специальной эрудицией позволяет реализовать свободную игру пробного мышления. Способность Э. Резерфорда к смелым и рис­кованным предположениям П. Л. Капица объяснил тем, что «...с са­мого начала его деятельности Резерфорда нельзя отнести к ученым с большой эрудицией». Читая курс физики, математикой он почти не пользовался. Его опыты в методическом плане были чрезвы­чайно просты и в докладах об экспериментах других ученых техни­ческие подробности его не интересовали. Но все это давало ему возможность быстро выходить на идею эксперимента. Интуиция подсказала Резерфорду догадку о существовании нейтрона (1920), которую экспериментально подтвердил его ученик Чадвик в 1932 г.

И все же между структурами научного знания и гипотезированием существует, хотя и сложная, но несомненная зависимость. Чем значительнее объем и качественнее параметры наличной информа­ции о мире, тем шире возможности исследовательского догадывания. Не случайные прорывы, а «систематическое угадывание» (Б. Л. Ван дер Варден) определяет ход развития науки. Оно же зависит от влияния сложившихся теорий и мыслительного опыта. Правда, на первых порах гипотезирования эта зависимость чаще всего не осознается научным сообществом. Многие гипотезы (принцип за­прета Паули, метод перенормировок, догадка Бора о квантовании электронных орбит и т. п.) в начальный период своего существова­ния воспринимались учеными как просто корректирующие прави­ла, несущие в себе элементы «подбора». Они казались произволь­ными и искусственными ad hoc-гипотезами. И только позднее пу­тем обоснования выявлялась их связь со сложившимися уровнями теоретического знания.

В теории познания существует традиция объединять гипотезирование с индукцией. Эта связь подчеркивает противостояние вероятностных процедур логике дедуктивного типа и учет раз­мытого стиля мобилизации сил уче­ного. Вместе с тем нельзя игнорировать такой предваряющий творче­скую догадку этап как пробы старых подходов. Ведь прежде чем искать новую стратегию, исследователи убеждаются в неэффек­тивности старых методов. Даже в случаях высокой новизны проб темных фактов ученый сначала пробует изучать их привычными средствами. Когда были установлены первые признаки мю-мезона, то в начале его попробовали представить в виде разновидности известных элементарных частиц: 1) тяжелый электрон (Л. Детуш); 2) тяжелый фотон (Л. де Бройль). В дальнейшем эти гипотезы уступили место представлению о новой группе элементар­ных частиц (мезоны).

Методы гипотезирования формируются путем модификации ста­рых подходов. Один из часто употребляемых видов такой творче­ской подгонки - пробная экстраполяция. Она существенно расши­ряет и обновляет область инструментального действия имеющихся теорий. Типичным примером гипотетической экстраполяции явля­ется объяснение факта броуновского движения. В начале XX в. Ж. Перрен и другие ученые в качестве пробного метода предложи­ли молекулярно-кинетическую теорию. Сомнения в правомерности выбора у них были, так как эта теория по традиции применялась лишь к газам. «Одним словом, нельзя ли приложить газовые зако­ны к эмульсиям, состоящим из видимых уже зернышек?». И только совпадение расчетных значений молекулярных констант с опытны­ми данными утвердило правильность выбора метода гипотезиро­вания.

Умение производить гипотезы складывается под влиянием двух противоположных факторов: свободного воображения и метода, ограничивающего движение мысли. Превалирование того или дру­гого дает специфические крайности. Э. Мах попытался представить это на материа­ле истории физики. Он построил типологию естество­испытателей, осуществлявших революцию в физике XVII - середи­ны XVIII вв. 1. Ученые со значительным преобладанием рационально-логического мышления (Я. Бернулли). 2. Художественные натуры в естествознании с большим воображением (И. Бернулли). З. Гении, соединяющие владение методом с творческой фантазией (И. Ньютон). Именно, Ньютон и стал главным творцом научной революции. В нем воплотился идеал ученого, который способен сме­лое воображение дисциплинировать богатым и глубоким опытом пауки.

Существует мнение, согласно которому стиль догадок полностью относится к пережиткам старой науки. «Вообще всякие догадки вышли теперь из моды; они были в лучшем случае бледными сур­рогатами знания, и современные науки, устраняя их сурово, огра­ничиваются... установлением фактов и тех заключений, которые вытекают из них (А. Эддингтон). Особо подчеркивается несовместимость фило­софских догадок с современным естествознанием: «Философская гипотеза, игравшая большую роль в эпоху натурфилософии, в на­стоящее время становится якобы инструментом малоэффективным в раз­витии естествознания. Данная точка зрения не учитывает ряд об­стоятельств.

Нельзя абсолютизировать различие между умозритель­ной догадкой и теоретической гипотезой. Это различие функцио­нально и относительно. Как только догадка становится рабочей ги­потезой, она обретает статус теоретической гипотезы. Еще Эмпедоклу принадлежит мысль о том, что свет распространяется с ко­нечной скоростью. Ее умозрительность уступила место естественно­научной теоретичности тогда, когда О. Ремер в XVII в. включил ее в абстрактные предпосылки измерений времени затмения спутни­ков Юпитера. Философские догадки разделили общую судьбу спекулятивных образований. В качестве рабочих гипотез они проходили свои пути теоретической и эмпирической выбраковки. Для связи с миром фак­тов разрабатывались посредствующие звенья из специализирован­ных понятий. Это прослеживается на развитии идеи атома: 1) до­гадка о неделимом атоме (Левкипп - Демокрит); 2) теоретическая гипотеза, помогающая формированию понятий массы, атомного ве­са и т. п. (Ньютон и др.); 3) теоретическая гипотеза с эмпириче­ски проверяемыми следствиями (Ж. Перрен и др.).

Внутринаучные переносы методов и актуализация мировоззрен­ческих идей. В каждом новом акте исследования ученый стремит­ся исходить из дисциплинарной картины объекта. Ее приоритет как основной сферы выбора метода очевиден. Если исследователь обращается к фондам других наук, то мы имеем форму междисциплинарного заимствования методов.

Междисциплинарный перенос имеет свои отличительные осо­бенности. Наиболее активно он обслуживает науки, близкие по предмету и стилю мышления (например, группа физико-матема­тических наук). Переносы методов протекают здесь сравнительно легко. Так, Н. Бор без особых трудностей использовал астрономи­ческие методы вычисления возмущений в атомной физике. В полуклассической модели атома они помогли ему находить значения энергии электронов в стационарных состояниях. Заимствование внедисциплинарных единиц знания, как прави­ло, сопряжено с их когнитивной переработкой. Эта процедура как бы прививает «чужой» элемент к основному понятийному «древу». Как известно, Г. Кантор ввел в математическую теорию множеств новое понятие «мощность». Своеобразным «донором» здесь было физическое понятие, которое прошло два этапа трансформаций: выделение общей семантики с отвлечением от физического смысла и новая спецификация в плане математических интерпретаций.

В науке нередко бывает так. В рамках данной дисциплины на­хождение метода требует значительных эвристических ухищре­ний, в другой же все это могло получиться намного проще. А. Эйн­штейн создал ОТО ценой огромных творческих усилий, интуитивно найдя нужные физические постулаты. Между тем в математике уже существовал гораздо легкий и оптимальный подход. В 70-х гг. XIX в. Ф. Клейн и С. Ли, обобщая геометрические идеи, вполне естественно (без интуитивных озарений) разработали симметрийно-групповой метод. ОТО вытекала из него как некоторый частный вариант. Этот пример подчеркивает высокую ценность эрудиции ученого по смежным и другим специальностям. Она вовсе не тре­бует осведомленности по всем деталям иных наук, вполне доста­точно знания концептуальных идей. Их привлечение в том или ином случае зависит не только от специфики проблемы, сколько от развития общих форм творческого мышления.

Трансляция «чужой» идеи в свою область исследования оценива­ется самим ученым в виде некоторой аналогии. Так, советский ученый И. И. Семенов сле­дующим образом реконструировал ход одного из своих открытий в области физической химии. «По-видимому, я подумал: свойства свободных атомов и радикалов в цепях Боденштейна аналогичны действию бактерий, которые как бы съедают исходные молеку­лы, превращая их в продукты реакции. И вдруг мысль: а ведь бак­терии могут не только есть, но и размножаться. Стоп!!! А может быть, и свободные атомы и радикалы тоже способны к размноже­нию? Все! Вот и разгадка!». Из этого описания видны основные этапы «эстафеты» метода из биологии в химию. В начале установлен некоторый мостик по­добия между элементами цепей Боденштейна (химия) и бактери­ями (биология). Им стал функциональный механизм питания и пе­реработки. Он породил ассоциативную связь: питание - размно­жение. Представление о размножении переносится в область хи­мии и в качестве метода применяется к проблемному материалу. (Каков механизм взаимодействия свободных атомов и радикалов?). В результате родилась новая идея о химических разветвлениях (размножениях) цепных реакций.

Междисциплинарные заимствования идут через каналы научной коммуникации. Этапы «эстафеты» метода нередко связаны с пред­ставителями разных дисциплин. Подобная цепочка привела к от­крытию структуры ДНК. Под влиянием советского биолога Н. Ти­мофеева-Ресовского немецкий физик А. Шредингер обратил внимание на возмож­ное влияние микромира на наследственность. Он выдвинул идею о том, что детермина­ция наследственности обеспечивается большими и сложными мо­лекулами. Эта идея была воспринята биологом Криком, который вместе с Уотсоном довел ее до экспериментального обнаружения ДНК-молекул. Здесь истоки и конкретное воплощение идеи пред­ставлены учеными, работавшими на стыке физики и биологии, по­этому перенос физических методов в генетику был по-своему зако­номерен.

Что важнее для научного творчества: бессознательные силы или сознательный разум? Когда психолог А.Р. Уоллес в своей схеме выделил стадию инкубации решения в виде идеи, то этот этап стал моделью действия бессознательных сил. В 1930-х годах К. Дункер писал о том, что инкубация как отключение сознательных усилий от задачи позволяет снять фиксированность старой установки и ввести процесс перебора подходов-стратегий. И в более поздние годы авторы видели положительный эффект инкубации в том, что в этом состоянии отключения сознания резко снижаются помехи интеллекта, когда одни элементы знания взаимно влияют на другие. Без рационального контроля легче избавиться от ложных направлений и поспешных обобщений. В каждом отдельном акте исследования сознание ученого не может взять под контроль всю свою деятельность. Реальное мыш­ление содержит элементы, которые формируются стихийно и про­текают на разных уровнях осознания. Получается, что значитель­ные области субъективных процессов остаются как бы «закрыты­ми» для их носителей. Ученые не видят некоторых лестниц, по которым они взбираются на высоты открытий (В. Оствальд).

Феномен неявного знания. На ограниченные возможности со­знания в отношении самого себя указывали древние философы. Современ­ные ученые признают это и для объяснения привлекают феномен бессознательного. Неосознанные пласты психики оставляют метод как бы в когнитивной «те­ни» и он становится неявным фактором.

Неявное в форме скрытого выбора метода чаще всего фигурирует в научном гипотезировании. Особая нацеленность на проблему в сочетании с большим объемом свободного воображе­ния способны маскировать привлечение тех или иных предпосы­лок. В подобной ситуации ученый не может дать ясного отчета в том, как и что он мобилизовал из интеллектуальных ресурсов. Известно, что, выдвинув оригинальную гипотезу тока смещения, Дж. К. Максвелл не оставил никаких свидетельств о породившем ее методе. Можно лишь догадываться, что в этой роли неявно сра­ботала идея симметрии или аналогичный ей принцип. В других же ситуациях шотландский ученый был более откровенным. Это видно в его сравнении трех конкурирующих подходов в объяснении электромагнитной индукции: теория фиктивной магнитной субстан­ции, гипотеза индуцированной полярности и теория силовых линий. Преимущества последнего сведены к следующим достоинствам: 1) наличествуют чисто теоретические положения: 2) наимень­шее число этих предпосылок; 3) «необыкновенно легко применя­ется» к частным явлениям; 4) «дает большие упрощения», не ис­кажая опытных фактов. Здесь обнажены все основные методоло­гические принципы, актуализированные им для обоснования своего выбора.

То, как отдельный ученый распорядится когнитив­ными ресурсами, таит в себе самые различные возможности. Их реализация дает личностные стили исследования, трудно поддаю­щиеся рациональной расшифровке. Вот почему умение применять понятия науки И. Кант отнес к разряду «скрытых» искусств. «...Схематизм нашего рассудка в отношении явлений и их чистой формы есть скрытое в глубине человеческой души искусство, на­стоящие приемы которого вряд ли когда-нибудь удастся угадать у природы и раскрыть». Свой вклад в скрытое искусство вносят мыслительные операции и операциональные схемы. Как правило, они передаются в виде деятельностных образцов, предполагающих значительный объем неопределенности в восприятии и усвоении.

Своеобразный эффект маскировки метода создает объединение в одном подходе нескольких принципов. Они субординируются по степени общности и такая связь придает неявный характер более общему компоненту. Подобная смысловая «интерференция» произошла в оценке метода ирланд­ского математика и физика У. Гамильтона (1805-1865). Для не­которого класса задач механики он разработал принцип перемен­ного действия, ядро которого составила формула «характеристи­ческой функции». Она была выведена из принципа сохранения энергии, что нашло свое выражение в структуре математического аппарата. Основным формализмом выступало интегрирование дифференциальных уравнений и в него встраивался алгоритм ва­риационного исчисления, представлявший «переменное действие». Но некоторые коллеги Гамильтона, оценивая его метод, предпочли говорить только об идее переменного действия. Он был вынужден дать пояснение: «...Чтобы применить наш метод к любой задаче динамики, относящейся к любой движущейся системе, необходимо сочетать известный закон живой силы с нашим законом перемен­ного действия».

Место интуиции в научном исследовании. В учебной и исследовательской литературе синонимом интуиции как правило выступает воображение. То, что речь идет о какой-то форме проявления эмпирического опыта, на это указывают латинские истоки данного слова («intueri» – пристально смотреть). Уже средневековые мыслители начали противопоставлять интуицию логике на том основании, что если логика выстраивает цепочку предпосылочных доводов и тем самым доказывает конечный вывод, то интуиция постигает одномоментным актом. Такое различие дискурсивного мышления и интуиции поддержал И. Кант, и оно стало традиционным.

Характеристика интуиции как особой разновидности перцептивного акта проходит у многих авторов. К примеру, интуиция как вид восприятия представлена у Пирса. И, действительно, у неё можно выделить все типичные признаки восприятия. В интуиции нет логического выведения результата из посылок. Также отсутствует временная пауза между конституированием предмета и оформлением ‑ применением метода. Наличествует быстро протекающий акт приложения метода к предмету и преобразования его в результат. Последнее и сам процесс интуиции очень трудно передаются словами. Это выражается хорошо известным фактом, когда свидетели происшествий демонстрируют явную неспособность к словесному описанию ранее встреченного человека и безошибочно узнают его, когда увидят вновь.

В пользу того, что интуиция является формой распознавания образов, говорит и такое её свойство – усматривать целое раньше частей. Подтверждающих фактов можно найти много. Так, однажды авторитетный авиаконструктор, мимолетно взглянув на чертёж нового самолёта, заявил: «Эта машина летать не будет, ибо недостаточна красива». Данный интуитивный диагноз позднее подтвердился. Американские психологи неоднократно проводили эксперименты с шахматистами – гроссмейстерами и новичками, где первые за краткие мгновения правильно оценивали общее положение на доске. Подобный эксперимент провёл В.Б. Малкин с известным гроссмейстером, которому на 0,5 секунд предъявлялась сложная позиция с инструкцией запомнить расположение фигур. Испытуемый не мог поведать о деталях, но дал уверенную оценку: «позиция белых слабее».

Как и любой перцептивный процесс акт интуиции демонстрирует дополнительность предмета и метода. В качестве предмета выступает наглядное знаковое образование, которое формируется сенсорным уровнем ментальной психики. Интеллект демонстрирует способность быстрой мобилизации тех информационных ресурсов, которые становятся методом. Его применение к предмету, дающее результат, происходит очень быстро, что и даёт эффект симультанного «схватывания». В приведённых примерах фигурировали авиаконструктор и шахматисты-гроссмейстеры, как раз обладавшие развитым деятельностным опытом. Многие тысячи раз авиаконструктор изучал и создавал чертежи самолёта, и за это время у него сформировался набор прототипических методов на все типичные ситуации, связанные с чертежами самолётов. Они закрепились в виде устойчивых установок, срабатывающих на тот или иной чертёж. И когда авиаконструктору довелось взглянуть на чужой чертёж, установочные методы моментально обеспечили ему ещё одну беглую оценку. Поскольку в качестве метода выступают обобщённые и схематизированные знания, они придают ситуативному предмету целостный смысл.

Интуиция‑понимание формируется и в академическом образовании. Американский психолог Х. Цукерман, проводя исследование когнитивных способностей нобелевских лауреатов в науке, установила примечательные особенности. Более половины лауреатов, ещё будучи студентами, выбрали для себя тех научных руководителей, которые позднее сами стали лауреатами нобелевских премий. Данный статистический факт можно объяснить наличием у этих молодых людей, бывших студентами, эффективной интуиции. В пользу этого говорят их анкетные признания. Как студенты старших курсов получение знаний от преподавателей они считали наименее важным делом. Главным в обучении для них уже стало приобретение «стандартов работы и мышления». И через призму такого понимания они из множества преподавателей остановили выбор на самых способных учёных. И в таком диагнозе их интуиция не подвела. Сделав работу своего научного руководителя моделью для подражания, данные студенты выстроили у себя плодотворный способ исследования.

Уже Б. Паскаль оценил интуицию в виде формы работы молчаливого и нелогического разума. Эта линия получила своё развитие у современных авторов. М. Полани объяснил интуицию действием неявного знания, Дж. Стернберг (США) – бессознательным проявлением активности практического интеллекта. Если в былые времена среди свойств интуиции особо выделялся признак непосредственности, то ныне о нём предпочитают молчать. Связь интуиции с функционированием методов как средств интеллекта начинает обретать легитимные права. В общем плане эта зависимость объясняется влиянием бессознательного, которое вуалирует действие когнитивных структур, создавая видимость непосредственности. Эту стратегию можно развить, обратившись к феномену внимания.

Работа внимания оставляет в тени методы интуиции. Давно известно, что человеческое внимание в каждый данный момент времени имеет узкую предметную направленность. Исходя из этой черты, Э. Гуссерль построил концепцию фокальных и маргинальных областей сознания. В 1956 году американский психолог Дж. Миллер опубликовал статью «Магическое число семь, плюс – минус два?», где, привлекая результаты относительно простых опытов, показал максимально возможные размеры предмета актуального внимания. Из огромного множества внешних стимулов индивидуальное сознание способно фиксировать не более девяти единиц. Стало быть, в фокусе внимания может находиться одновременно весьма небольшая группа признаков, какие-то элементы остаются на периферии сознания, а всё остальное пребывает за его информационными пределами. Но здесь существует ещё один очень важный аспект, связанный с направлением действия внимания. Как таковое внимание актуально проявляется только в одну сторону. Не случайно его сравнивают со световым лучом, который исходит из источника излучения и всегда обращён вовне от него.

В определённом ракурсе сознание есть внимание, осознаётся лишь то, что стало предметом внимания. И если такое сознание актуально ориентируется всегда в одном направлении, то это с необходимостью влияет на функциональное разделение знаний на предмет и метод. В эмпирическом опыте предмет и метод конституируются почти одновременно. Что происходит здесь с процессом внимания? Поскольку первым формируется предмет, задающийся извне, то он и попадает в зону внимания. В ней оказывается и познавательный результат, получающийся из смысловой трансформации предмета, которая протекает относительно быстро. Как раз в таком режиме и действует «естественная установка» (Э. Гуссерль), присущая практическому интеллекту. В таком случае вне области внимания остаётся метод, ибо его позиция расположена «вне» предметного блока. Внимание не может быть направлено сразу в двух различных направлениях и если оно нацелилось на предмет, то тем самым из поля его действия выпадает метод. «Векторы» осознающего внимания и активности метода совпадают своей направленностью на предмет, но как раз эта слитность и не позволяет лучу сознания осветить орудие интеллекта, которое остаётся в «тени». Таковы корни классической иллюзии неинструментальности интуиции.