Добавил:
Upload Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:
187495_621A5_gaydenko_p_p_proryv_k_transcendent...doc
Скачиваний:
0
Добавлен:
19.09.2019
Размер:
2.85 Mб
Скачать

становится формой существования, где он происходит даже тогда, когда человек молчит, — служит некой "моделью", витающей перед умственным взором Ясперса. Осевая эпоха, таким образом, мыслится Ясперсом как некий аналог современ­ности: в наше время, когда народы всего земного шара вступа­ют в соприкосновение друг с другом, открываются безгранич­ные возможности для коммуникации, — и именно коммуника­ция, диалог культур и национальностей может стать, согласно Ясперсу, средством предотвращения столкновений в сложив­шейся ситуации. Коммуникация, подчеркивает Ясперс, является противоядием от претензий на исключительность какой-либо одной из культур или какого-либо из вероисповеданий.

4. Трагедия как "незнающее знание". Критика Ясперсом пантрагизма

Рассмотрение проблем коммуникации, философской веры, Ясперсова отношения к христианству и к религии мы завершим анализом его понимания трагедии.

Искусство, по Ясперсу, формирует человеческое содержание мира. "Мы видим вещи такими, какими нас учит их видеть искусство. Мы воспринимаем пространство через те формы, которые придает ему архитектор; мы переживаем ландшафт так, как он организован религиозной архитектурой, как он оформлен обработкой, усвоен благодаря его использованию. Мы воспринимаем природу и человека так, как нам раскрывают их сущность пластика, рисунок, живопись" (13, 917).

При этом, однако, надо видеть различие, говорит Ясперс, между искусством как воплощением определенного идеала красоты и искусством как метафизической шифрописью (Schifferschrift). "Великим искусством" мы называем метафи­зическое, которое через себя открывает само бытие, делает его видимым... Поэтому лишенная философского начала ис­кусность — это способ изображения, не имеющий связи с транс­цендентным, украшательство, создание чувственно привлека­тельного, поскольку все эти элементы выступают изолиро­ванно, вместо того чтобы составлять момент метафизического" (13, 917).

Проводимое Ясперсом различение искусства как воплоще­ния определенного "идеала красоты" и искусства как "метафи­зической шифрописи" близко к кантовскому различению пре­красного и возвышенного. Прекрасное, по Канту, имеет место там, где налицо гармоническая игра конечных познавательных способностей — чувственности и рассудка, где ни одна из них не

319

перевешивает и не подавляет другую, и оттого человек испыты­вает специфическое "незаинтересованное" наслаждение — на­слаждение прекрасным. Прекрасное — это, по Канту, область, где законодательствует вкус. То, что на языке Ясперса пред­ставляет собой "способ изображения, лишенный связи с транс­цендентным", в известной мере может быть отнесено к тому, что Кант квалифицирует как прекрасное.

В отличие от прекрасного, возвышенное, по Канту, имеет место там, где в действие вступает высшая, бесконечная способ­ность — разум. Это способность, как определяет ее Кант, "создавать идеи". Здесь игре в собственном смысле приходит конец, потому что разум, как начало бесконечное, не может прийти в гармоническое соотношение с чувственностью, спо­собностью конечной, — напротив, в этом случае нет равновесия способностей, а низшая (чувственность) подавлена высшей (ра­зумом). Поэтому, созерцая возвышенное, человек испытывает чувство совсем иного рода, чем при созерцании прекрасного:

здесь нет гармонии и рождаемого ею наслаждения, скорее он переживает одновременно и подавленность и восторг. Это про­исходит оттого, поясняет Кант, что чувственность человека угнетена тем грандиозным и страшным, что явлено ему в воз­вышенном предмете, но его разум видит в последнем нечто родственное ему самому как существу духовному — символ бесконечного. Вот почему созерцание возвышенного поднимает и очищает дух, в то время как созерцание прекрасного радует и веселит душу. Но именно поэтому Кант считает возвышенное находящимся на грани искусства и религии, в то время как прекрасное, по его убеждению, составляет собственную сферу искусства.

Если отвлечься от ряда моментов, в которых философская система Канта существенно отличается от учения Ясперса, то можно заметить близость кантовской категории возвышенного к тому, что Ясперс называет "метафизическим искусством": это искусство, отсылающее нас к трансцендентному. Только такое искусство, согласно Ясперсу, может быть названо великим.

Сюда в первую очередь Ясперс относит трагедию. Харак­терно, что он говорит не о трагическом искусстве, а о трагичес­ком знании, которое не всегда выступает в форме поэтических произведений. К явлениям трагического знания Ясперс относит:

1) Гомера; "Эдду" и "Исландские саги"; героические сказа­ния всех народов — от Западной Европы до Китая.

2) Греческую трагедию: Эсхила, Софокла, Еврипида. Лишь здесь трагическое знание выступает в адекватной себе форме, оказавшей влияние на все позднейшие формы трагического искусства.

320

3) Современную трагедию в трех национальных формах:

Шекспир, Кальдерон, Расин.

4) Лессинга, трагедию немецкого Bildungswelt* — Шиллер, затем XIX в.

5) Другие поэтические формы выражения ужаса и вопроша­ния бытия: Иов, некоторые индийские драмы, которые, однако, в целом не являются трагедиями.

6) Трагическое знание у Киркегора, Достоевского, Ницше (13, 919).

Ясперсово отношение к трагическому двойственно. Фило­соф, для которого "пограничные ситуации" и "крушение" стали важной темой размышлений, не может не признать за трагедией огромного значения: она ставит человека перед "пограничной ситуацией", рождает в нем беспокойство, пробуждает подлин­ную духовную жизнь, а вместе с ней — и историю. "Дотрагичес-кое знание замкнуто, завершено в себе. Ему ведомо страдание человека, его горе и его смерть. Глубокая печаль так же свойст­венна этому знанию, как и глубокая радость. Печаль выражает­ся в знании о вечном круговороте жизни и смерти, смерти и возрождения, о вечном превращении. Умирающий и воскреса­ющий Бог, празднование времен года как явлений этого умира­ния и воскресания — это основная действительность. Почти повсеместно распространены мифологические представления о богине-матери как подательнице жизни и богине смерти, всеобщей матери и кормилице, благодаря чьей любви все про­израстает и созревает, но которая все принимает назад в свое лоно, безжалостно убивает, уничтожает в чудовищных катаст­рофах. Эти представления — еще не трагическое знание, они дают успокоительное знание бренности всего сущего... Это, в сущности, знание неисторическое. Во все времена существует одна и та же действительность..." (13, 919).

Дотрагическому мировосприятию, по Ясперсу, свойственна особого рода спокойная примиренность с судьбой; вместе с пе­чалью в нем присутствует чувство защищенности, остающееся постоянным фоном даже в тех случаях, когда речь идет о смер­ти, горе, катастрофах. Такое общее настроение, по мнению Ясперса, нашло себе наиболее чистое и законченное выражение в добуддийском Китае. Тут "нет страха перед миром, нет ни

* Bildungswelt — идеал образованности, культуры как внутрен­него достояния человеческой личности; это — идеал Лессинга и Гер-дера, Гёте и Шиллера. Ясперс с большой симпатией относится к этой эпохе и ее идеалам; особенно часто после второй мировой войны он обращается к Гёте, Лессингу, Шиллеру в поисках путей для возрожде­ния гуманизма; см., например, его статью "Условия и возможности нового гуманизма" в сборнике "Rechenschaft und Ausblick" (10).

11 П. П. Гаиденко

321

отрицания мира, ни его оправдания, нет обвинений против богов и бытия, а только жалоба. Нет разочарованности отчая­ния, налицо лишь спокойное терпение и смерть... Страшное и ужасное известны там не менее, чем в культурах, освещенных трагическим сознанием. Но жизненная настроенность остается ясной... Где появляется трагическое сознание, там утрачивается нечто очень важное — защищенность, лишенная трагики, и ес­тественная, благородная гуманность, ощущение мира как свое­го дома и богатство конкретного созерцания, которые дейст­вительно были в Китае" (13, 919).

Именно отсутствие трагического знания в одном случае и наличие его в другом являются причиной того, что "веселый, непосредственный Китай стоит рядом с мрачным, смущенным Западом" (13, 921). Трагическое разрушает непосредственное отношение человека к миру, доверие к нему, порождая дисгар­монию, "смущение духа". Трагическое сознание, говорит Яс-перс, исторично. Для него "круговорот — только фон. Подлин­ное бытие однократно и находится в поступательном движении. Оно зависит от решения и необратимо" (13, 920).

Сознание бренности всего конечного, как подчеркивает Яс­перс, отнюдь не является трагическим: напротив, оно чаще всего сопровождает неисторическое мироощущение, которому чуждо трагическое напряжение. Трагика — не обязательно про­дукт высших культур, ее могут порождать и культуры прими­тивные (13, 920), но она впервые пробуждает сознание истори­ческого свершения, тем самым и исторического движения вооб­ще, которое "происходит не только во внешних событиях, но и в глубине самого человеческого бытия" (13, 920). Историзм трагического — в однократности и необратимости происходя­щего, в том, что принятое решение или совершенный поступок с необходимостью влекут за собой развитие событий, приводя­щее к катастрофе. Именно поэтому атмосфера трагедии всегда напряженна. "Трагическая атмосфера дает почувствовать на­пряжение и беду в настоящей ситуации или вообще в мировом бытии" (13, 927). Такова, например, атмосфера эсхиловской "Орестеи". Правда, эта тревожная и напряженная атмосфера, по Ясперсу, не является общей для всех греческих трагедий, — видимо, потому, что здесь еще нет безысходности, характер­ной для позднейшего времени.

"Абсолютная трагика как безысходность существует только в некоторых трагедиях Еврипида, а позднее — в драмах XIX века" (13, 920). Что же касается Софокла и Эсхила, то у них трагическое в конечном счете снимается, ибо, как пишет Ясперс, "у них еще есть вера" (13, 920). Разрешение трагической кол­лизии, преодоление безысходности является, согласно Ясперсу,

322

Признаком высокой трагедии. Если последним словом трагедии остается безысходность, то трагедия, по Ясперсу, соскальзывает в "беспочвенность", в "эстетическую необязательность" (13,920).

Нетрудно заметить, что трагическое знание несет на себе черты, характерные для сознания осевого времени, как оно было описано Ясперсом. Действительно, рождение греческих трагедий — одно из событий именно осевого времени.

Отношение Ясперса к трагическому знанию дв.ойственно. С одной стороны, оно пробуждает самосознание человека, дела­ет духовную жизнь острой и напряженной; ставя человека перед "пограничной ситуацией", открывая ему последние пределы существования, оно разрушает былую непосредственность и до­верчиво-нерасколотое отношение к миру. Оно раскрывает зна­чение однократного — поступка, решения, слова — и позволяет увидеть роковое в этой неповторимости; оно тем самым вытес­няет неисторическое сознание, для которого нет ничего значи­тельного, а все, в сущности, равноценно перед лицом вечного круговорота бытия; оно создает новый тип мировосприятия, и в этом его непреходящее значение для современного сознания, исторического в своей основе.

Но с другой стороны, трагедия, ставшая абсолютной, безыс­ходной, рождает особый тип сознания, к которому Ясперс относится отрицательно, — это "эстетически необязательное", беспочвенное, в конечном счете нигилистическое сознание. Что­бы имела место великая трагедия, нужна, по Ясперсу, нераз­рушенная вера в определенные ценности. Такова, в частности, трагедия греческая. "Греческая трагедия, — пишет Ясперс, — есть часть культового акта. В ней совершается борьба за богов, за смысл вещей, за справедливость. Вначале (у Эсхила и еще у Софокла) она связана верой в порядок и божественное начало, в обоснованные и значимые установления, в полис, и хотя в конце концов и выражается сомнение во всем этом, как в исторически сложившемся, но вне сомнения остается сама идея справедливости, добро и зло..." (13, 919).

К великой трагедии Ясперс относит также трагедию Шекс­пира: "Шекспир изображает человеческое бытие во всех его возможностях и видит все подстерегающие его опасности, по­стигает его в его величии и его ничтожестве, в его человечности и его бесовстве, в его благородстве — ив ненависти, узости, слепоте. Но все это — и неразрешимость человеческой задачи, и последнее крушение — показано на фоне значимых установле­ний, на фоне безошибочного чутья противоположности добра и зла" (13,919).

Христианство тоже имеет своих трагиков — это Кальдерон и Расин. "Здесь трагическое получает новое напряжение. На

323

место судьбы и демонов встают провидение и милость или отвержение... Но вместе с этим напряжением собственно траги­ческое погашено перед лицом христианской истины. Эти траге­дии метафизически связаны в глубине христианской веры... но в сравнении с трагедиями Шекспира они ограничены в своих предметах и вопросах, в глубине и богатстве образов, в широте и раскованности взгляда" (13, 919).

Условием великой трагедии Ясперс считает, с одной стороны, свободную постановку "последних вопросов", а с другой — извест­ную "связанность" этой постановки: "связанность" верой, которая хотя уже не имеет непосредственного характера, хотя и становится "вопрошающей", но еще настолько сильна, чтобы у трагического поэта сохранилось "безошибочное чутье добра и зла", "сама идея справедливости". Если свобода становится абсолютной, если "связанности" больше нет места, то возникает явление, которое Ясперс называет "беспочвенностью" трагического знания. Тра­гизм при этом становится абсолютным, трагедия — безысходной.

Исторически это, как правило, происходит тогда, когда трагедия полностью утрачивает свою связь с культовым актом, из которого она когда-то произошла. Ибо не только греческая трагедия, но и средневековые мистерии, из которых выросла трагедия Кальдерона, носили культовый характер. "Еще траге­дии Кальдерона, — пишет Ясперс, — сочинялись как культовые игры" (13, 952). Но уже в Англии времен Шекспира трагедия превращается в зрелище, в представление. Особенность зрели­ща, в отличие от культа, состоит в том, что зритель уже не чувствует себя участником событий, которые перед ним развер­тываются, а сознает себя посторонним, внешним тому, что происходит. Здесь возникает особое чувство отгороженности от происходящего, отстраненности, рождающее в свою очередь приятное — "эстетическое" (Ясперс) ощущение собственной безопасности. Это ощущение присутствует в индивиде, несмот­ря на то что он сострадает герою и даже благодаря этому*.

* Ясперс не согласен с Аристотелем, который понимает катарсис (очищение) с помощью трагедии как результат сострадания зрителя герою. По убеждению Ясперса, трагедия действительно дает очищение, но не в результате простого зрительского сопереживания, а в результате сопричастности происходящему; благодаря ей устраняются все те заве­сы, те внешние покровы, которые составляют "передний план нашего опыта", и открывается само бытие. Ясперс, однако, признает, что трагедия находится на грани религиозного культа и произведения ис­кусства, а поскольку это так, то переживание зрителя тоже на грани:

между чувством причастности происходящему и чувством отстранен­ности, безопасности соглядатая. Различие между Аристотелем и Яспер-сом — только в акцентах: Ясперс подчеркивает религиозное происхож­дение трагедии, а Аристотель — ее эстетическую природу.

324

Чувство безопасности, в свою очередь, приводит к тому, что у зрителей наступает "паралич экзистенциальной активности" (13, 952). Трагическое знание превращается в эстетический фено­мен. На место серьезности экзистенции, характерной для траге­дий Эсхила, Софокла, Кальдерона, встает "серьезность изобра­жения", как это мы видим особенно у Геббеля и Грильпарцера (13, 953). К Геббелю у Ясперса в этой связи отношение резко критическое. "Его (Геббеля. — 77. Г.) систематическое толкова­ние становится абсурдным, монотонным и фанатичным. Ре­зультат этого — спекулятивная конструкция вместо поэтичес­кого произведения..." (13, 957).

Стало быть, преодоление трагического, разрешение траги­ческого конфликта Ясперс считает необходимым, и если это уже не может быть осуществлено в самой трагедии, то возникает стремление найти способ избавления, выход из трагического в другой сфере. Исторически, говорит Ясперс, преодоление трагического осуществлялось или с помощью философии, или с помощью религии. Философское преодоление трагического в античности пытались осуществить греческие просветители послеаристотелевского периода*. При этом они избрали чисто рассудочный путь: они изображали гармоническое единство целого, в котором все отдельные — трагические — несоответст­вия выступали лишь как относительная дисгармония. Значение отдельной человеческой судьбы становится в этом случае лишь относительным; а поскольку сам философствующий — тоже отдельный индивид со своей собственной судьбой, то он должен занять по отношению к последней, — и ко всему, что с ним случается или может случиться, — позицию апатии, безраз­личия. Но такое освобождение от трагического знания Ясперс считает недостаточным; это — только мнимое разрешение тра­гического конфликта, как и сама позиция апатии — ложная позиция.

Более глубокий способ преодоления трагического предлага­ет, согласно Ясперсу, религия откровения, в частности христи­анство (13, 924). Трагическая безысходность разрешается воз­можностью искупления. "В иудейски-христианской религии от­кровения все то дисгармоничное в бытии и человеке, что прояв­ляется в форме трагики, берет свое начало в происхождении человека: первородный грех коренится в грехопадении Адама. Искупление дает крестная смерть Христа. Мир, как таковой, лежит во зле, человек непоправимо виновен еще до того, как он в качестве отдельного индивида берет на себя вину. Он включен в единый лежащий в основе всего процесс вины и искупления...

* Ясперс имеет в виду прежде всего стоиков.

325

Он виновен уже через первородный грех, искуплен благода­тью... Здесь уже нет трагики, все страшное, ужасное озарено всепроникающим светом благодати" (13, 924). Возможность искупления вины уничтожает трагическую безысходность. Христианство преодолевает трагику. Как говорит Ясперс, "соб­ственно христианской трагедии не существует, потому что в христианском драматическом представлении мистерия искуп­ления есть основа и пространство всего действия, с самого начала происходит освобождение от трагического знания через завершение и спасение благодатью" (13, 924). Верующему хри­стианину, продолжает Ясперс, неведом опыт трагического. "Ви­на становится для него felix culpa (счастливой виной), поскольку без нее не было бы искупления. Предательство Иуды делает возможной жертвенную смерть Христа — основу блаженства всех верующих христиан. Хотя Христос и являет нам глубочай­ший символ крушения в мире, но это — не трагическое круше­ние..." (13, 925). Верующему христианину, говорит Ясперс, Шек­спир должен быть недоступен (13, 924). С другой стороны, этот величайший из мировых трагиков, которому, как никому друго­му, удалось раскрыть почти все возможности человека, пока­зать его высоты и падения, был глухим к одной сфере человечес­кой жизни: "религиозное — и только оно — ему не давалось" (13, 924). Причина этого, по Ясперсу, в том, что трагическое знание и христианская вера в искупление — антиподы.

Но в таком случае как возможна "христианская трагедия" — трагедия Расина и Кальдерона? Тут снова противоречие:

с одной стороны, говоря о великой трагедии, Ясперс причисляет к ней и христианскую, с другой — сам же признает, что христи­анская вера и трагическое знание несовместимы.

Антиномичность, которой отмечены рассуждения Ясперса о трагическом, возникает оттого, что он стремится пройти между Сциллой и Харибдой. В самом деле: если веры уже совсем нет, если трагедия становится безысходной ("как это имеет место в некоторых трагедиях Еврипида"), то она имеет тенден­цию соскользнуть в беспочвенность; но если вера еще настолько крепка, что любой конфликт, вина, борьба еще не воспринима­ются как нечто непоправимое и роковое, то трагедии еще нет. Значит, для того чтобы имела место трагедия, конфликт должен представать как неразрешимый; но для того, чтобы она не потеряла своей напряженности и не соскользнула в "чисто эстетическое", он должен оказаться разрешенным. Только на этом узком пространстве имеет место трагедия: как переходный момент от религиозной веры к эстетическому созерцанию. Поэ­тому она тесно сращена и с первым и со вторым и, как всякое бытие "между", имеет нечеткие, неопределенные границы.

326

Вопрос о христианской трагедии рождает еще и дополни­тельные трудности для Ясперса. В самом деле, если установле­но, что "собственно христианская трагедия невозможна", что величайший трагик, творивший на исходе христианской куль­туры, — Шекспир был, как подчеркивает Ясперс, глух к соб­ственно религиозной теме, то как же может все-таки сущест­вовать христианская трагедия? Как возможен Кальдерон? Мо­жет быть, только те религии, которые принято называть язы­ческими, рождают — при их разложении — феномен трагедии? Может быть, то, что Ясперс называет "христианской трагеди­ей", — это не трагедия в собственном смысле или уже не явление собственно христианской духовной жизни?

Особенностью трагического созерцания, по Ясперсу, как уже отмечалось выше, является то, что человеческое горе, вина, крушение выступают в особом свете: как нечто обусловленное метафизически, как судьба, а не эмпирическое стечение обсто­ятельств. Без этой трансцендентной обусловленности, говорит Ясперс, трагедии не будет, а будет лишь несчастье, неудача, поражение и т. д. В этом значение трагедии как одного из феноменов осевого времени: она делает возможным трансцен-дирование в основу вещей (13, 944).

Однако трагическое созерцание теряет это свое значение не только в том случае, когда оно соскальзывает в "эстетическую необязательность", но и тогда, когда превращается в "трагичес­кое мировоззрение" (термин Ясперса), в философию пантрагиз-ма. Трагическое сознание, находящее свое выражение в форме поэтических произведений — у Эсхила, Софокла, Шекспира, — само еще не является, по Ясперсу, трагическим мировоззре­нием. Таковым оно может стать только в форме философии, которая усматривает трагическое в самой основе бытия.

В чем Ясперс видит отличие трагического знания от траги­ческого мировоззрения? "Трагическое знание, — пишет он, — са­мо есть открытое, незнающее знание. Превращая его в нечто фиксированное, в пантрагизм какого бы то ни было рода, его тем самым извращают" (13, 957). Пантрагизм — это метафизи­ка универсального трагизма. К такого типа метафизике Ясперс относит, в частности, учение Шеллинга о двойственной природе Бога, о наличии в Боге некоторой основы, которая не есть сам Бог (эта двойственность, согласно Шеллингу, является перво­источником трагического дуализма всего бытия). Вот что пи­шет Ясперс по этому поводу: "...глубокомысленные дуализмы, которые усматривают первоисточник трагического в самой ос­нове бытия (например, то в Боге, что не есть сам Бог), суть лишь относительно значимые шифры в философском мышле­нии, а не результаты выведения некоторого знания" (13, 957).

327

К представителям пантрагического миросозерцания Ясперс от­носит также немецкого философа XIX в. Ю. Банзена, создавше­го под влиянием философии Гегеля и Шопенгауэра учение о "трагическом как общем законе мировой жизни", испанского писателя и философа М. Унамуно, в основе миросозерцания которого лежало "трагическое чувство жизни"; среди драматур­гов к этому типу миросозерцания принадлежат, по Ясперсу, Геббель и Грильпарцер. В XX в. пантрагизм становится от­личительной чертой таких философско-эстетических направле­ний, как неогегельянство и родственная ему философия жизни,

— против них-то главным образом и выступает Ясперс.

Характерна Ясперсова критика пантрагизма. Он обращает внимание на эстетизм "трагического мировоззрения": траги­ческое — красиво, более того — оно величественно. В этом соблазн "трагического мировоззрения": хотя пантрагизм пре­тендует на разоблачение всех иллюзий и мужественно-героичес­кую позицию, — ибо необходимо мужество, чтобы взглянуть в лицо страшной истине, — он, несмотря на кажущуюся чест­ность и смелость мышления, — обманывает: его неправда

— в его позе. Он хочет отвергнуть всякое утешение, не принима­ет никакого искупления, считает иллюзией всякий выход, а в то же время дает утешение своим адептам в виде чувства превос­ходства над теми, кто не может вынести "страшной правды" универсального трагизма. "Трагическое становится преимущес­твом высших, другие должны довольствоваться обыденной ги­белью в обыденной беде. Трагическое — существенная черта не человека, а человеческой аристократии. Это мировоззрение, как поэзия привилегированных, — высокомерно и лишено любви, оно дает утешение, поднимая человека в его собственных гла­зах" (13, 958).

Пантрагизм, таким образом, оказывается, согласно Яспер­су, философской формой "беспочвенного эстетизма", в который соскальзывает трагедия, когда она становится "безысходной". Не случайно Ясперс так настойчиво повторяет свой тезис, что трагедия остается великой трагедией только до тех пор, пока она еще базируется на вере, пока у нее остается "противополож­ный полюс", то есть пока трагическое не абсолютизировано. В отличие от подлинной трагедии, в трагедиях Геббеля и Грильпарцера трагическое "эстетизируется", а в философии пантрагизма эта эстетизация трагического становится мировоз­зренческим постулатом. "Во всяком трагическом мировоззре­нии утрачивается противоположный полюс. В первоначальном созерцании трагическое предстает вместе с освобождением от трагического. Когда же трагическое теряет свой противополож­ный полюс, изолируется в себе как только-трагическое, то со-

328

здается беспочвенность, которой нет места ни в одном из великих трагических произведений" (13, 959).

Что же происходит при этом, если взглянуть на вопрос с философской точки зрения? Пантрагизм и "беспочвенный эстетизм" отказываются от той открытости, которая равно свойственна и подлинной трагедии, и философии, как их пони­мает Ясперс, и приписывают неизвестной нам, трансцендентной "основе бытия" определения, характерные для мира конечного, имманентного. "Говорить об основе бытия, что она трагична, — заключает Ясперс, — кажется нам абсурдным. Вместо под­линного трансцендирования здесь совершается абсолютизация внутримирского бытия" (13, 955). Трагическое принадлежит сфере явлений, и потому его можно рассматривать только как один из шифров трансцендентного, но не следует превращать в форму знания о трансцендентном. В последнем случае проис­ходит искажение истины: бесконечное представляется как конеч­ное, трансцендентное — как "имманентное", "незнающее зна­ние" претендует на то, что оно "знающее".

Таким образом, как видим, критика Ясперсом пантрагизма и его собственная концепция трагического знания имеют своим фундаментом учение о трансценденции. Однако Ясперсово ре­шение проблемы трагического позволяет по-новому взглянуть и на категорию трансцендентного.

В самом деле, в чем смысл Ясперсовой критики того типа мировоззрения, которое он обозначает как "пантрагизм"?

Прежде всего — на самом первом плане — стоит социаль­но-политический смысл этой критики. Пантрагизм — это миро­воззрение антидемократическое, реакционное, что выражается не только в характерном для него убеждении в принципиальном неравенстве людей, но и в том (и это гораздо существеннее), что всякая попытка преодолеть социальные конфликты, разрешить противоречия человеческого бытия, осуществить какие бы то ни было идеалы выступает с точки зрения пантрагизма как заведо­мая иллюзия, как желание закрыть глаза, не замечать прин­ципиальной, изначальной неразрешимости, трагической безыс­ходности социальных и человеческих конфликтов — желание, проистекающее от трусости и слабохарактерности*.

С этой социально-политической позицией тесно связана дру­гая черта пантрагизма — его нравственная индифферентность. Абсолютная трагика, как подчеркивает Ясперс, ставит человека

*Не случайно мыслители, склонные к пантрагизму, в частности неогегельянцы в Германии и Италии, оказались в числе тех, кто либо оставался индифферентным к фашистскому режиму, либо даже — в той или иной форме — сотрудничал с фашистами (в Германии — А. Боймлер, в Италии — Д. Джентиле).

329

по ту сторону добра и зла; будучи возведенной в философский принцип, она превращает нравственные категории в субъектив­ные иллюзии, разделяемые лишь теми, кто не решается взгля­нуть в лицо пугающей его реальности, — то есть опять-таки "слабыми", "посредственными", "малодушными". Не без влия­ния этого типа миросозерцания в Германии 20—30-х гг. (да и не только в ней) распространилось особого рода настроение, пара­лизовавшее в значительной мере политическую и нравственную активность широких кругов интеллигенции: самой напряженной его нотой был абсолютный пантрагизм, неразрешимость и безысходность как лежащие в самой основе бытия; ослабляясь, это напряжение выливалось в обычный нигилизм, в разговор о бренности бытия и тщете человеческих начинаний. Такое умонастроение облегчило национал-социалистам задачу полу­чения власти.

Наконец, критическое отношение Ясперса к "трагическому мировоззрению" продиктовано тем, что последнее исключает возможность "экзистенциальной коммуникации". Здесь Ясперс балансирует на тонкой грани: с одной стороны, трагическое знание ставит человека перед пограничной ситуацией и тем самым впервые делает возможной подлинную коммуникацию;

но с другой — будучи абсолютизированным, оно эту ком­муникацию исключает. Собственно говоря, поскольку условием экзистенциальной коммуникации Ясперс считает "последнее не­знание", трансценденцию, открытость, неразрешимость "пос­ледних вопросов", постольку не только пантрагизм, но и любая философия, претендующая на то, что она дает ответ на эти вопросы, так же, кстати, как и религия откровения, делает экзистенциальную коммуникацию в строгом смысле слова не­возможной. К пантрагизму Ясперс предъявляет, кроме этих общих, также свои, особые претензии: пантрагическое миросо­зерцание закрывает возможности экзистенциальной коммуника­ции еще и потому, что подменяет последнюю другой, неистин­ной. В наиболее яркой форме такой — неистинный — способ единения людей на основе трагического миросозерцания изо­бражен Ницше в его "Рождении трагедии из духа музыки":

единственный путь преодоления разобщенности, характерной для "мира индивидуации", Ницше видит в слиянии с темной праосновой бытия; через нее и в ней. Таким образом, единение возможно только ценой утраты собственной индивидуальности и ценой отказа от всего, что составляет другой — светлый, "аполлоновский" аспект мира, — этот последний, несмотря на всю его привлекательность, объявляется, в сущности, лишь иллюзией, лишь пеленой майи, скрывающей от человека под­линную праоснову бытия.

330

Это — единение людей в экстазе, коллективном или ин­дивидуальном, но всегда предполагающем отказ от "дневного сознания" и погружение в "изначальный хаос бытия". Не слу­чайно все те, кто склонен к пантрагическому мироощущению, обращаются не только и даже не столько к греческой трагедии, сколько к культу бога Диониса, из которого она произошла. Ясперсова критика пантрагизма — это по существу критика "доосевого", язычески-стихийного мироощущения с точки зре-ния осевого времени и рожденных им новых форм жизни и духа. В полемике с тенденциями идеализации доосевого созна­ния" Ясперс обращается также к гуманизму Лессинга, Шиллера, Гёте. Драму Лессинга "Натан Мудрый" Ясперс относит к числу великих трагедий, выступая против тех, кто в 20-е и 30-е гг. отвергал Лессинга как "плоского просветителя". "Особенно ин­тересно отношение Ясперса к Гёте. После войны Ясперс высту­пил с докладами, посвященными Гёте: в 1947 г. — "Наше будущее и Гёте"; в 1948-м — "Человечность Гёте" (по случаю празднования двухсотлетнего юбилея поэта). Оба выступления носят программный характер. "Для немцев воспоминание о Гё­те поможет возроди гься в том первоистоке, из которого они могли бы черпать силы, чтобы жить" (10, 77—78). В докладах о Гёте ярко выразилась двойственность миросозерцания Яспер­са, его тяготение к напряженному, трагически окрашенному переживанию существования, с одной стороны, и неприятие пантрагизма как философской позиции — с другой. Философу, введшему в сознание европейца понятия "крушения", "погра­ничной ситуации", "хрупкости человеческого бытия", не вполне созвучно гётевское гармоническое мироощущение, равновесие с самим собой, "языческое мироутверждение" (10, 41). Мысли­телю, основным методологическим приемом которого является "трансцендирование", а важнейшей категорией — "трансцен-денция", не может быть близок пантеизм, посюсторонний "кос-мизм" Гёте. И действительно, Ясперс усматривает ограничен­ность Гёте именно в его безоговорочном принятии мира, в его гармонически-светлом умонастроении. "Нам ведомы ситуации, в которых у нас уже не было желания читать Гёте, в которых мы обращались к Шекспиру, к Библии, к Эсхилу, если вообще еще были в состоянии читать" (10, 41). Почему? А потому, что "существуют границы человека, о которых Гёте знает, но перед которыми отступает. С удивлением и благоговением стоит он перед трагедией Эсхила или перед "Гамлетом", но либо защи­щается от них, либо дает им облегченное толкование (как в случае с Гамлетом). Он освобождается от Шекспира. Он избегает приближаться к великим трагическим образам... Было бы неверно сказать, что Гёте не чувствовал трагическое. Напро-

331

тив. Но он ощущал опасность гибели, когда решался слишком близко подойти к этой границе. Он знает о пропасти, но сам не хочет крушения, хочет жизнеосуществления, хочет космоса..." (10, 41).

Но как раз то, что составляло, по Ясперсу, ограниченность Гёте, обернулось преимуществом последнего: отшатнувшись от "пропасти", к которой он, по мнению Ясперса, близко подошел в период своего сильного увлечения Шарлоттой фон Штейн, Гёте спасся от грозившего ему "крушения" и, глубоко загнав внутрь свой "опыт трагического", дал возможность взрасти — на почве этого опыта — "несравненно широкой человечности понимания, которое явило себя в его естественно-научных про­изведениях, в позднейших романах, никем не превзойденной лирике, в его самоизображении, в его мудрости" (10, 45). Имен­но эта "всечеловечность" Гёте должна, по мысли Ясперса, уравновесить, смягчить то напряженно-тревожное и трагичес­ки-болезненное состояние умов и душ, которое характерно для Европы XX в. и которое наиболее ярко выразили Ницше и Кир-кегор. Ясперс, таким образом, ищет точку равновесия между Ницше, Киркегором и Достоевским, с одной стороны, и Гёте и Лессингом — с другой. (Эту его тенденцию отметил С. Аверинцев в статье "Ясперс" в пятом томе "Философской эн­циклопедии" (3, 620—622).

* * *

Быть может, по своему философскому дарованию Ясперс и уступает наиболее крупным мыслителям нашего столетия. Но по честности и ответственности своего мышления, по чуткости к самым жгучим и больным вопросам человеческой жизни в наше жестокое время, по стремлению к трезвости и ясности, нежеланию гипнотизировать читателя темными глубинами "не­постижимого и невыразимого" (а Ясперсу не чужды были эти глубины, но он сохранил при этом трезвую прозрачность языка) немецкий философ превосходит многих своих современников, даже более одаренных.

V

ТАЙНА БЫТИЯ. М. ХАЙДЕГГЕР О СУЩНОСТИ ХУДОЖЕСТВЕННОГО ПРОИЗВЕДЕНИЯ

Философское развитие Хайдеггера можно разделить на два периода. Первый — примерно с середины 20-х гг. до середины 30-х, когда он пытался построить' новую систему философского мышления, и второй — с середины 30-х гг., когда от сис­тематического мышления Хайдеггер отказался, предпочтя этой традиционной немецкой форме философствования иную, напо­минающую скорее созерцания мистиков или размышления в свободном стиле поздних романтиков, включая и Ницше, нежели строго упорядоченный и претендующий на научную точность и законченность мысли стиль мышления Лейбница, Канта или Фихте.

Внимание позднего Хайдеггера привлекают проблемы фи­лософии культуры. Нужно сказать, что проблемы культуры и искусства живо интересовали Хайдеггера и в первый период его деятельности. Г. Гадамер, ученик Хайдеггера, вспоминает, что в конце 20-х гг. Хайдеггер внимательно следил за всеми серьезными художественными событиями и пытался их осмыс-. лить. "Тогда как раз была опубликована переписка Ван Гога. чье художественное furioso соответствовало жизнечувствию тех лет. Выписки из этих писем лежали под чернильницей на пись­менном столе Хайдеггера и при случае цитировались в лекциях. Нас глубоко волновали романы Достоевского. На каждом пись­менном столе пламенели красные тома издательства "Пипер" В лекциях Хайдеггера чувствовалось, что его мучат те же вопросы. Это придавало им несравненную силу убеждения В водовороте радикальных вопросов, которые ставил Хайдег­гер, которые задавали ему, которые он задавал самому себе. казалось, преодолевалась пропасть, вырытая целыми столети­ями, — пропасть между академической философией и "миро­воззренческой потребностью" (4, III, 205).

333

Тут вы можете оставить комментарий к выбранному абзацу или сообщить об ошибке.

Оставленные комментарии видны всем.

Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]