Добавил:
Upload Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:
Авария на Чернобыльской АЭС 1986 г. в цифровой памяти Рунета.docx
Скачиваний:
4
Добавлен:
10.06.2019
Размер:
4.13 Mб
Скачать
    1. 3.1 Неприкосновенный мемориал: нейтральная коммеморация и память героев

В этом разделе я рассмотрю архивные функции интернет-сообществ и практики, относящиеся к ним. Сразу стоит отметить, что архив (т.е. не просто добавление материалов, а каталогизирование, систематизация и модерация) ведется администрацией группы; поэтому основной фокус будет сделан на администрации, ее действиях, направленных на создание архива, и репрезентационных практиках (внешний вид сообщества, отбор постов и т.д.).

Если вернуться к концептуальному аппарату Каун и Штирнштедта, то такой элемент, как администрирование цифрового мемориала, реализует преимущественно накопительные и архивные функции, а также репрезентационные. В накопительных практиках администрация выступает инстанцией, превращающей хаотичную аккумуляцию данных в систематизированное хранение объектов памяти: тематических фотоальбомов, видео, документации. Представляя широкий набор тем (от “Личностей” до “Техники” и “Строительства ЧАЭС”), администрация сообщества чаще всего осуществляет первичную сортировку через, например, в случае фотографий “Сортировочный альбом” (Чернобыль. Фотоальбомы); называет альбомы, списки и документы и поддерживает дальнейшее содержание каталога.

Во-вторых, администрация отвечает за репрезентационные мемориальные практики сообщества. Внешний вид (от расположения блоков и “обложки” страницы до отбора предлагаемых участниками публикаций) и “редакционную политику” страницы (информация о странице, постановка целей сообщества, отбор публикаций, правила группы, модерацию комментариев и пр.) определяет тоже администрация сообщества. При всем многоголосье цифрового мемориала, администрация активно участвует в производстве подобного рода вернакулярной памяти; и вопрос в том, насколько такая практика администрирования отличается от “официальной” дискурсивной памяти.

Парадоксальную особенность цифрового мемориала как пространства соучастия и одновременно – архива как объекта, управляемого “сверху”, – уже отметила в своей статье Екатерина Хаскинс. В ней, рассматривая цифровой мемориал, посвященный событиям 9/11, она приходит к выводу, что несмотря на то, что онлайн-мемориалы основаны на культуре соучастия (participatory culture), в нем все же сохраняется “официальная” (противоположная вернакулярной) память в лице администрации мемориального пространства (Haskins, 2007). На мой взгляд, повторюсь, использование концепции Боднара (1992) является в некотором роде упрощением анализа. Если противопоставлять “вернакулярную” память онлайн-мемориалов, то не официальному дискурсу в государственно-бюрократическом смысле, а скорее “официальному” дискурсу в плане наиболее распространенному медийно и зафиксированному в медиа.

Подобная “официальная” память отражается в действиях администрации по организации архива: в первую очередь систематизации, каталогизации и сортировке. Внешне сохраняя политическую нейтральность (по отношению к действиям правительства, например), администрация тем не менее придерживается официальной памяти, направленной чаще всего на безымянную коммеморацию жертв и монументальное воспевание героев, но не критическое переосмысление катастрофы (Ibid).

Подобным образом можно описать “редакционную политику” администрации сообществ Вконтакте, посвященных памяти об аварии на Чернобыльской АЭС. Основной тенденцией, противопоставляющей сообщества–цифровые мемориалы и репрезентации Чернобыля в интернет-СМИ, является максимальное желание администрации групп дистанцироваться от политического измерения Чернобыля, создать внешнюю нейтральность, аполитичность коммеморации.

Так, в наиболее крупных группах в правилах сообщества указано требование не вступать в политические дискуссии. Например, запрещено “обсуждение политики, религии” (Чернобыль. Правила группы), “поднятие темы гражданской войны на Украине, отстаивание в спорах проукраинских, пророссийских <…> и ПРОчих взглядов” (Чернобыль и Припять. Правила группы – оригин. орфография) или “сообщения политического <…> и прочего провокационного содержания. Создание тем и сообщений сепаратистского и провокационного характера (Украина-Россия, Восток-Запад и т.д).” (Чернобыль Припять. Правила группы!).

Соблюдение правил отслеживает администрация групп, и нередко в комментариях и обсуждениях можно заметить удаленные фрагменты переписки, где участник дискуссии, видимо, начинал выражать четкую политическую позицию по вопросам взаимоотношений Украины и России. Стоит отметить, что во всех правилах сделан акцент именно на этой политической повестке (вероятно, связанный с эскалацией конфликта начиная с 2014 г.); однако под “обсуждение политики” не попадают ни критика действий правительства СССР, ни рефлексия на тему советского прошлого, ни сравнения советского и современного российского правительства. Таким образом, при внешней политической нейтральности, администрация сообществ отмечает проблемную точку официальной дискуссии. В то же время она оставляет пространство для проработки советского прошлого, формировании идентичностей и “сетевых войн памяти” – о чем будет рассказано в следующих двух разделах.

Условная нейтральность мемориала сохраняется в архивном пространстве: фотоальбомах, видеозаписях и документах. Так, это повторяющиеся в разных группах тематические фотоальбомы о Припяти до и после аварии, аналогичные – о ЧАЭС; фотографии техники, строительства как ЧАЭС, так и объекта “Укрытие”, животный мир Зоны и др. Видеозаписи рассортированы по видеохронике (чаще всего советской) и документальным фильмам (Чернобыль. Видео); к ним могут добавляться каталоги художественных фильмов, “ЧАЭС сегодня” и т.п. (Чернобыль Припять. Видео). Подобная каталогизацией администрация старается еще раз подчеркнуть свою “нейтральность”: основываться на фактах и общественно известных сторонах аварии, не углубляться в персонифицированные детали или конструирование исторической вины. Так, нет ни одного альбома, посвященного суду после аварии, а документация, связанная с ним, фрагментарна и затеряна среди пропусков в Зону, личных писем и абонементов в бассейн “Лазурный” в альбоме “Документация” (Чернобыль. Документация).

Даже в альбоме “Личности” выборка “ключевых персон в истории Чернобыльской аварии” повторяет официальную с т.з. советской пропаганды конца 1980-х риторику: это первые погибшие, пожарники, инженеры и операторы станции, частично ликвидаторы и официально осужденные по делу о Чернобыльской аварии. Принципиально и то, что “чернобыльские стрелочники” не становятся триггерами продуктивных дискуссий. Напротив, они вызывают т.н. сетевые войны (см. подробнее ниже) – пользователи начинают спорить о том, кто виноват, однако исходят из собственных предопределенных позиций и не пытаются прийти к какому-то консенсусу. Однако важным мне кажется то, что сама выборка персоналий повторяет официальный нарратив памяти: она может позволить усомниться в какой-то его части, но не способствуют выходу за его пределы. Так, в персоналиях нет ни правительственных комиссий, расследующих причины аварии, ни людей, ответственных за решение на суде. Наконец, в альбоме мелькает всего одна фотография Горбачева, где тот посещает ЧАЭС, и в комментариях люди не уверены, что она даже нужна в альбоме (Чернобыль. Личности. Фото 28). Т.е. такая репрезентация не выходит (и не пытается выйти) за пределы “официальной” памяти и господствующих дискурсов на тему аварии. Возможности критического осмысления истории и создания альтернативных исторических нарративов, таким образом, не входят в приоритетные задачи администраторов мемориальных сообществ, посвященных Чернобылю.

Помимо того, необходимо отметить, что в архивном измерении сообществ чаще всего пропадают индивидуальные голоса подписчиков. Фотографии из личных архивов (такие как например фото “до”) становятся в этом измерении безымянными: личные истории чаще всего поглощаются нейтральными альбомами вроде “Город Припять до аварии” и растворяются в общем потоке воспоминаний. Нередко авторы фотографий и видео остаются безымянными, неизвестна и история того, как они оказались в у публикующего их подписчика.

Каталогизируя и систематизируя архив, администрация не способствует персонифицирующей коммеморации, а напротив – растворяет его в безымянном потоке данных Интернете. Такая память повторяет то, что Боднар называет официальной памятью – монументальную коммеморацию, где прошлое предстает таким, “каким оно должно быть”.

При всей внешней нейтральности действий администрации, в репрезентационном поле такое сообщество чаще всего поворачивает вновь к официальной коммеморации. В случае сообществ памяти Чернобыльской аварии этот официальный нарратив повторяет государственный, в первую очередь – увековечивание памяти героев-ликвидаторов и прославление их героизма. Так, в описании группы “Чернобыль” говорится:

“Жертвуя собой, тысячи наших соотечественников приняли участие в ликвидации аварии на ЧАЭС, последствия которой несли угрозу для населения не только бывшего Советского Союза, но и других европейских стран. <…> С течением времени, казалось, <…> забываются имена героев, их подвиг… <…> Низкий поклон и вечная память героям ликвидаторам Чернобыльской аварии… Всем кто спас мир от ядерной катастрофы” (Чернобыль. Информация).

Или, в третьей по численности группе “Чернобыль и Припять”, в описании есть следующие строки: “Жертвовали и победили. Наша память и благодарность – самое ценное, самое важное, что мы можем дать. Пока теплится в сердцах благодарность – ликвидаторы не зря жертвовали собой” (Чернобыль и Припять. Информация). Надо отметить, что слово “благодарность” встречается в этом описании 3 раза на 90 слов. Благодарность, как “самое важное, что мы можем дать”, здесь использована таким образом, что исключает другие стратегии осмысления катастрофы – например, критический взгляд на действия правительства, или атомную энергетику в целом. Иными словами, она исключает конструирование исторической вины.

При этом важно, что подобные описания целей создания сообществ существуют в советской риторике и стилистике, очень напоминая материалы позднесоветской журналистики на тему Чернобыля. Можно предположить, что это связано с поворотом к таковой в государстве и прогосударственных медиа после 2014 г. (Качкаева, Фоссато, 2016). Администрация сообщества не-рефлексивно повторяет подобные тенденции, осуществляемые на “официальных” уровнях в большинстве медиа современной России.

В группах, посвященных Чернобылю, трудно найти информацию о живых ликвидаторах, их жизни, собственном отношении к идеологии героизма, которая существовала на протяжении большинства периодов Советского Союза; нет критики этой идеологии. Нет и информации о том, каким образом ликвидаторы попадали в Зону (например, о принудительных “командировках” шахтеров, подобно тому, как это описано в интервью ликвидатора сайту “Такие Дела”).

Администрация организует цифровой мемориал, в котором ликвидаторы предстают неперсонифицированной и часто идеализированной массой; личные свидетельства – ликвидаторов, эвакуированных и других жертв – не занимают основной части публикаций. Чаще всего личные свидетельства представлены в редких публикациях записей дневников или в видеохрониках. В последних, чаще всего будучи безымянными (в случае архивных хроник) или являясь составной частью документального фильма, эти свидетельства имеют тенденцию к размыванию и растворению в абстрактном образе “героев” и “жертв” трагедии.

Наконец, важна дидактическая риторика, которую принимает голос администрации таких мемориалов. Звучит рефреном почти советская идея о том, что Чернобыль – это урок человечеству: “Чернобыльская катастрофа – это еще и суровый урок, напоминание о том, что нельзя легкомысленно относиться к окружающему миру и расточительно пользоваться его богатствами…” (Чернобыль. Информация), или говорится о том, что взрыв на ЧАЭС “жестоко и доходчиво объяснил человеку, что он – не король природы, показал, какой неотвратимой может быть вырвавшаяся на волю стихия” (Чернобыль и Припять. Информация).

Эта дидактическая риторика повторяет еще раз стилистику советского официального дискурса после аварии. Над ней иронизирует в своей статье на “Таких Делах” – сборнике печатных свидетельств катастрофы – Нина Назарова. Сопровождая коротким комментарием фрагмент из книги двух специальных корреспондентов “Известий”, написанной спустя меньше чем год после аварии, автор саркастично характеризует книгу: “…и непременное для советской печати заключение “уроки Чернобыля” (Назарова, 2016).

Важно и то, что повторяя советский официальный дискурс, такое позиционирование аварии на Чернобыльской АЭС апеллирует к “природе” и не позволяет ставить вопрос об исторической вине, например, правительства или говорить о безопасности атомной энергетики. Так, авторы описания в группе “Чернобыль” говорят о легкомыслии и расточительстве, но не о целесообразности самой области ядерной энергетики; нечасто можно и встретить публикации в группе на эту тему. В то же время отсылки к неотвратимой “стихии”, суровому уроку и т.д. создают ощущение “нейтральной” катастрофы, практически “бича Божьего”.

Нельзя сказать, что такая память способствует проработке травмы: подобные формулировки не побуждают к рефлексии или проговариванию травмы. Метафора урока и “бича Божьего”, напротив, отсылает к некритическому повторению, постоянному разыгрыванию травмы и зацикливанию (фиксации) на ней (LaCapra, 1994, 1999).

В то же время администрация своими действиями фокусируется в первую очередь на Чернобыльской травме. Чаще всего подобные мемориальные сообщества локализованы в пострадавших регионах (например, в Украине) и поддерживаются людьми, имеющими персональное отношение к катастрофе. Так, администраторами сообщества нередко бывают люди, географически приближенные к Зоне отчуждения, или персонально связанные с трагедией (пережитой эвакуацией, родственниками-ликвидаторами и пр.). Важно и то, что в локальном контексте пострадавших территорий сообщество работает и как пространство социальной организации пострадавших и их близких: в группах публикуются даты поминальных дней, правила посещения Зоны для родственников и т.д.

Таким образом, администрация избирает чаще всего не критическую репрезентацию катастрофы, повторяющую монументальность официальной памяти: увековечивание героев и жертв, без проработки самой травмы.

В своем анализе цифрового мемориала и соотношении официальной и вернакулярной памяти в нем, Екатерина Хаскинс ссылается на исследователя коммеморации Джона Гиллиса, противопоставляя официальную память как тяготеющую к анонимности могилы Безымянного солдата и вернакулярную, партисипаторную память, где каждый заслуживает равного признания и персонификации памяти (Gillis, 1992, 13 (цит. по: Haskins 2007, 404)).

Действия администрации нередко отсылают к советскому официальному дискурсу, отчасти повторяя его и склоняясь к дидактической риторике, нежели чем к формированию исторической вины и определению того, что привело к катастрофе. В своем анализе цифрового мемориала и соотношении официальной и народной памяти в нем, Екатерина Хаскинс вновь ссылается на Боднара, определяя официальную память как опирающуюся на “догматический формализм” и постановку реальности в идеальных, нежели комплексных или амбивалентных формах (Bodnar, 1992, 13 (цит. по: Haskins, 2007, 403)). Именно амбивалентных форм, в т.ч. направленных на формирование исторической вины, рефлексии и проработки травмы, избегают подобные репрезентации Чернобыльской аварии администрацией сообществ.

Если рассматривать подобное сообщество как пространство проработки травмы, в задачи которого входит одновременно и персонализация памяти через культуру соучастия, напрашивается вывод, что последнюю функцию подобные сообщества не выполняют. На данном этапе работы можно предположить, что существуют какие-то социально-культурные механизмы, блокирующие подобную персонализацию памяти, однако подобное предположение требует последующей верификации и анализа.

Соседние файлы в предмете Журналистика