Добавил:
proza.ru http://www.proza.ru/avtor/lanaserova Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:
философия / Учебники / Жильсон / Философия в средние века.doc
Скачиваний:
8
Добавлен:
24.07.2017
Размер:
2.75 Mб
Скачать

Глава X Возвращение светской лит-ры и итоги философии средних веков 548

В трактате «О невежестве своем собственном и многих других» («De suiipsius

et multorum aliorum ignorantia») Петрарка подробно рассказывает об

аналогичном диспуте между поэтом и тремя людьми, которые опираются только

на Аристотеля и презирают Христа как непросвещенного, каковым Он был. Для

Петрарки, хотя он и восхищался Цицероном за его красноречие, в области

религии единственным учителем был Христос. Но разве Цицерон, великий

оратор в своих ранних произведениях, не показал себя великим философом в

более поздних, причем философом, настолько близким к христианству, что

наставил Августина на путь, который привел в Церковь? В конце концов это

факт, и сам Августин его подтверждает, что Церковь отчасти обязана

«Гортензию» за появление великого святого, каковым был Августин. И почему

этому нужно удивляться? Цицерон хорошо знал, что истинная философия — это

не вербальная диалектика, а любовь к истине, и как только он понял, что

истинная мудрость — это религия, всякий его призыв к поиску мудрости стал

призывом к поиску религии. «Философия не доставляет мудрости, — пишет

Петрарка в своем трактате «О средствах против превратностей судьбы» («De

remediis utnusque fortunae»)

это делает любовь к мудрости: кто жела

ет обрести мудрость, тот получает ее силой

любви. Это не есть, как некоторые думают,

трудная и тяжкая работа. Если твоя любовь

подлинна и ты ищешь подлинной мудрости,

ты станешь истинным философом. Но толь

ко очищенные и набожные души могут по

нимать и любить эту подлинную мудрость.

Вот откуда происходит поговорка: мудрость

это набожность. За презрение к этим сло

вам или незнание их ваши философы, как

только что говорил о теологах, придут лишь

к вербальной и пустой диалектике».

Сам Петрарка рассуждает здесь не как диалектик, а как оратор. Вспомним,

однако, что успех его произведений был огромен, и зададимся вопросом,

какие темы они затрагивали, давая им широкое хождение. Мы

найдем там запас идей, который итальянс. кая литература будет до

пресыщения эксплуатировать на протяжении двух последую, щих веков.

Восстановить во всей полноте культуру отцов Церкви, то есть классические

исследования, которыми Церковь обязана Августину, Амвросию, Иерониму и

многим другим; вернуть диалектике ее истинное место среди свободных

искусств; остерегаться того, чтобы забвение отцов Церкви оставило

свободное пространство аверроиз-му и безбожию, которое из него следует;

убедить теологов в том, что, сводя свою науку к диалектике, они разрушают

ее как мудрость; при необходимости напомнить им, что, если они желают

иметь философию, то это должна быть философия не Аристотеля, которую

рекомендовал Августин, а Платона: и кто, кстати, когда-либо мечтал

отказать ей в первенстве, «nisi insanum et clamosum scholasticorum

vulgus»*? Пусть люди послушают Платона, когда он говорит о Боге и о

бессмертии души, и они почти не услышат «quasi philosophum loquentem, sed

apostolum»**. Отвернемся же от теологии, которая говорит не только не

красноречиво, но даже «neglectis principibus eloquii»***, чтобы не сказать

ничего, и обратимся к вере, к простому благочестию, к заботе о движении к

мудрости: «Pietas est sapientia»****. Сотни раз повторяемые Петраркой с

присущим ему талантом, эти идеи не могли не распространиться повсюду, где

новые теологи еще наталкивались на некоторое сопротивление и не могли не

подготовить открытого восстания, которое вскоре должно было произойти. Для

него уже все было готово: ни в чем не было недостатка, даже в программе.

То, что сам Петрарка не видел необходимости в ее изобретении, вполне

естественно: ею оставалось только воспользоваться. Когда его спросили, что

должен знать теолог помимо Писания, Петрарка просто указал на II книгу

трактата св. Августина «О христианском учении» («De doctrina Christiana»).

Кроме забавного возмущения Петрарки англосаксонскими диалектиками,

захватив-

549

1. Возвращение литературы в Италии

щими Сицилию, все эти темы были вполне универсальными для просвещенной

Европы XIV века, и не было ни одной, которую бы Не приняли достаточно

благосклонно. Напротив, в другом своем аспекте возмущение Петрарки носило

сугубо местный характер — как требование итальянцем прав для культуры по

существу итальянской против того типа культуры, которую Италия ни в коем

случае не могла принять. Когда Петрарка говорит «ego vir italicus»*, он

точно знает, кто его соотечественники, а кто — иностранцы. Линия раздела

между теми и другими уходит, по его мнению, далеко в прошлое, и чувство,

что он на хорошей стороне, дает ему права, которыми он собирается

воспользоваться. Когда Петрарка посещает Рим, то сознает, что испытывает

при этом гораздо большую радость, чем когда-то испытывал Сенека, потому

что Сенека был всего лишь испанцем, а он, Петрарка, — итальянец. Во время

изучения права (начатого в свое время в Болонье, впрочем, без всякого

энтузиазма) Петрарка, кажется, запомнил только два текста, которые

позволяли ему поставить не-итальянцев на подобающее им место. Автор

первого текста Сальвиан** («Дигесты», I, 4, 32 рг.) заявляет, что именно

другие народы должны следовать римским законам, но не Рим — законам других

народов. По этому поводу Юстиниан*** замечает («Кодекс Юстиниана», 1,17),

что под Римом «следует понимать не только древний, но также наш царский

Рим, который благодать Божья основала при добрых предзнаменованиях».

Второй текст, заимствованный из Предисловия к «Кодексу Юстиниана», гласит,

что войско и закон, которые когда-то поставили римлян во главе других

народов, сохранятся с Божьей помощью навеки и в будущем. С одной стороны,

не перестает повторять Петрарка, — итальянцы; с другой — варвары.

Следовательно, испанцы тоже варвары, а также — и прежде всего — французы.

Письмо, где Петрарка приветствует папу Урбана V по поводу возвращения

папства из Франции в Рим****, совершенно естествен-

но начинается словами псалма: «...Вышел Израиль из Египта, дом Иакова — из

народа иноплеменного» (Пс. Ц3:1)*****. Придадим последнему слову его

прямое значение: это не стилистическая фигура, близкая к оскорблению, —

это констатация факта. Жану де Эсдену, который возмутился этой цитатой,

Петрарка заметил, что он тут ни при чем. Пусть французы обнаруживают все

лучшие качества, известные в мире, пусть они вошли у них в обычай — это

может быть верным, однако верно это или нет, положение не меняется:

«caeterum opinentur ut libet, barbari tamen sunt»******. Все историки и

географы согласны с этим. Предоставим французам быть самыми прирученными

из варваров («barbarorum omnium mitiores»), они от этого не становятся

меньшими варварами, потому что они не итальянцы.

Эта историческая тема началась не с Петрарки. В XI веке итальянец Бонидзо

(Bonizo) в своей «Книге о христианской жизни» («Liber de vita Christiana»)

свободно использовал слово «варвар» («barbarus») всякий раз, когда хотел

обозначить нецивилизованный характер всех других народов, кроме народа

Италии. В начале VII книги этого сочинения Бонидзо проклинает всех тех,

кто притязал уйти из-под имперского ига Рима, и оплакивал Великий город,

подчинившийся варварам, отказавшийся от применения своих собственных

законов: «Barbaris tamen Roma servit et suis non utitur legibus» *******.

Это юридическое и политическое противостояние дошло до эпохи Петрарки —

причем в области знаний — ив этой новой форме оказывало длительное влияние

на историю западной культуры с XIV по XVI век. Либо варварская, либо

итальянская — таковы были для него единственные два типа культуры, между

которыми тогда можно было выбирать. Самыми сильными аргументами против

подобного употребления термина «варварский» были, со всей очевидностью,

Парижский университет и многовековая интеллектуальная традиция,

историческим следствием и вершиной расцвета

550Глава X. Возвращение светской лит-ры и итоги философии средних веков

которой он стал. Однако, возражает Петрарка, чем французы могут

похваляться? Их единственный крупный христианский учитель — Иларий из

Пуатье; ни Амвросий, ни Августин, ни Киприан не были французами; Гуго

Сен-Викторский был саксом. Верно, он тоже варвар, но ведь никто не

утверждает, что все варвары — только французы, говорится только, что все

французы — варвары, а это совершенно разные вещи. Скажут: хорошо, ученые и

учащиеся — не французы, но «Studium» — французский, потому что он

расположен в Париже. Пусть так, уступает в свою очередь Петрарка, пусть

кто-то из учившихся в Париже — француз. Об этом можно сожалеть, но это

так. Когда же все сказано, остается непреложным факт, что почти все

«французы» — иностранцы. Из каких стран прибыли Петр Ломбардский, Фома

Аквинский, Эгидий Римский? Когда француз написал книгу, сравнимую с

«Этикой» Аристотеля? Итальянец может по крайней мере похвалиться, что

другим итальянцем написаны такие произведения, как «О законах», «Книги

Академиков» и «Гортензий», о котором Августин говорил, что извлек из него

такую пользу, которой не извлекал ни из одной книги Аристотеля. Когда в

Риме был Варрон*, во Франции были только друиды и еще все то, что она

собрала в галдеже своей Соломенной улицы («fragosus straminum vicus»)**.

Короче, единственное знание, которое имеет ценность, — это итальянское

знание.

Здесь мы видим, как уточняется личная позиция Петрарки. Этот национализм

культуры открывает новую эру и возвещает о конце средневекового

универсализма, который был не чем иным, как универсализмом католической

Церкви. Данте находился еще на противоположном склоне и в своем сочинении

«О народной речи» («De vulgari eloquentia») отказался предать истину даже

ради любви к родине и вопреки здравому смыслу поддержать сказанные

по-итальянски (florentin) слова Адама в Земном раю: наша родина — весь

мир, гордо провозглашал Данте, как море — родина всех рыб,

даже если мы пили воду из Арно***, когда нас еще не прорезались зубы.

Этому «П(Л autem cui mundus est patria velut pisciW aequor»**** прямо

противостоит разделение Петраркой мира на итальянцев и варваров со всеми

следствиями, которые из этого раз-деления вытекают. Первым и, пожалуй,

самым важным следствием является категорическое осуждение варварской

интерлюдии которой являлась для него вся история Парижского Studium—от

основавшего его варвара Алкуина до варваров, или «варваризи-рованных»

итальянцев, которые продолжали там преподавать в XIV веке. Огромные

шестисотлетние интеллектуальные усилия Петрарка попросту оставляет «за

скобками», чтобы окончательно закрыть историю заблуждения, царившего

слишком долго. После этой быстрой очистки, предпринятой раз и навсегда,

путь к истинному знанию вновь становится свободным. Он идет из Италии в

Италию через Италию, потому что это царская дорога, которая, минуя

повороты к ложной культуре варваров, ведет от Цицерона к Петрарке, проходя

мимо мастеров христианского красноречия — Киприана, Амвросия, Иеронима,

Августина.

Надеялся ли сам Петрарка, что многие пойдут вместе с ним по этому пути? На

этот вопрос вряд ли можно ответить. Безусловно, он колебался между

надеждой и унынием. В одной знаменитой фразе из «Вещей, достойных

упоминания» («Res memorandae») (1,2, ст. «Plinius Secundus»), слишком

часто комментируемой вне контекста, Петрарка предстает словно «на границе

двух народов и одновременно смотрит назад и вперед». Народы, которые

одновременно обнаружил Hermes bifrons (двулобый Гермес), сохраняющий их

отныне в определенных пределах, получили много наименований. Говорят, что

в тот день в приливе внезапного ясновидения Петрарка увидел себя в гуще

народа средних веков и народа Возрождения, на границе мертвого прошлого и

живого будущего. Но он думал о других народах. Позади него — блестящие

авторы античности и счастливые поколения,

551

1. Возвращение литературы в Италии

щедро наделенные их произведениями, затем поколения, которые из-за

нетерпимого равнодушия утратили бесценные codices (кодексы), выработанные

для них ценой неимоверных усилий: творчески бесплодные сами по себе, эти

люди были не способны хотя бы сохранить это ценнейшее наследство, чтобы

передать его потомкам; перед ним — люди, которым было больше нечего

читать, если, как можно опасаться, все шедевры прошлого погибли. Между

теми и другими народами стоит Петрарка — на границе людей, которые еще

что-то знают, и бесчисленного народа, который не узнает больше ничего.

«Si, ut auguror, res eunt»*, — пишет Петрарка. Ибо дела плохи. От Цицерона

к отцам и до самого Боэция плывет величественный флот античной культуры,

унаследованной от Рима. Вдруг, в IX веке, появляется франкская империя

Карла Великого. Эти безграмотные люди, которые говорят о «translatio

studii»**, как будто латинское знание внезапно покинуло Рим, чтобы

переселиться в Париж, пишут на языке, который они называют латинским, но

который представляет собой лишь варварский жаргон, не понятный как

Цицерону, так и отцам Церкви. Все теряется, в том числе красноречие, а с

ним — и мудрость, от которого она неотделима; исчезает это знание, самое

благородное и священное из всех, — или по крайней мере оно было бы

таковым, если бы наше растленное тщеславие не заменило теологию

диалектикой («omnium nobilissimum ас sacratissimum studium... nisi illud

vanitas nostra corrumpens jam de theologia dialecticam effecisset»). В

этой непримиримой борьбе, которую Петрарка вел против растлителей

древнеримской культуры, он должен был порою надеяться на возвращение к

отцам Церкви и латинскому красноречию, но в день, когда он увидел самого

себя на границе двух народов, то не был народ Возрождения: люди, которых

он видел, были варварами.

Как бы ни обстояло дело с настроениями Петрарки, но даже если допустить,

что он надеялся на победу своих идей, его радикальное разграничение

итальянского красноре-

чия и варварства парижских диалектиков полностью сохраняет свой смысл, и

судьба этого разграничения достаточно хорошо известна. Там берет свое

начало широко известная историческая тема «средневекового варварства».

Историческая наука в конце концов приняла точку зрения итальянца XIV века

относительно западной культуры пяти предшествующих веков. «Sumus enim non

Graeci, поп barbari, sed Itali et latini»***, — заявлял Петрарка, и никто

его не оспорит, задав вопрос, имел ли он право это говорить. Но кем будут

впоследствии Эразм, Гроций и Бюде****, как не варварами? Тогда им

понадобится изменить смысл термина. Когда идеи Петрарки найдут сторонников

вне Италии, антитеза между варварством и «итализ-мом» должна будет

непременно расшириться. Уже не место рождения, а культура разделит две

группы. Одну из них составят придерживающиеся варварской схоластики,

опозоренной Петраркой, другую — все любители вновь обретенных латинского

красноречия и античной литературы. Так что «схоластика» и «варварство»

станут синонимами. Истории культуры останется только завершить этот труд,

идентифицировав «схоластику» и «средние века», как будто от Ал-куина до

Петрарки учебные заведения были заполнены лишь диалектиками — врагами

изящной словесности. Петрарка сражался за определенное дело, и нетрудно

понять, что он пользовался очень сильными аргументами, чтобы отстоять его;

но у истории иные обязанности: может быть, уже настало время, чтобы она

привыкла к более тонким различиям в этом вопросе.

Ожидал ли Петрарка для себя хорошего будущего или нет, но для его ведущих

идей пришло свое время, и они тотчас обрели в Италии решительных

сторонников. Тем не менее начатая им борьба продолжалась уже на другой

почве. Восстание Италии против варваров не могло продолжаться вечно —

множество последних добровольно и охотно принимало традиционную культуру

Рима. Ректором анафематствуемого Петраркой

552Глава X. Возвращение светской лит-ры и итоги философии средних веков

Парижского университета был один из его соотечественников и друзей —

Роберто де Барди, пригласивший его в Париж для получения венца поэтов.

Борьба, развязанная Петраркой, продолжалась в Италии, на пограничной

территории, но по-другому, чем раньше; впрочем, он сам приложил к этому

некоторые усилия. Именно во Франции изящные искусства одержали победу над

диалектикой; в Италии они служили мишенью для враждебно настроенных

монахов, которые во имя чисто религиозных принципов нападали главным

образом на классическую поэзию. Вергилий, Гораций, Овидий виделись им тем

самым язычеством, которое христианство стремится уничтожить, — отношение,

на двести лет отставшее от позиции Бернарда Шартрского, но тем не менее

представлявшее собой не менее актуальную проблему для Петрарки и его

современников. К счастью, то была очень древняя история. Письмо св.

Иеронима Магнусу раскрывало неприступную позицию, преимущества которой

сразу заметили защитники поэзии и поспешили занять ее.

С начала XIV века Альбертино Муссато (ум. в 1329) вступает в ожесточенный

спор с доминиканцем Джованнино Мантуанским, который обвинял классических

поэтов в противоречии с христианской теологией. На это Муссато ответил,

что классическая поэзия есть лишь иная форма философии или, лучше сказать,

примитивная форма теологического знания, впервые предлагаемая людям под

покровом аллегории. Именно на этой почве вскоре развернется жестокая

борьба в Италии — между сторонниками античной литературы и теологами.

После Муссато Петрарка защищает аналогичную позицию в одном из своих писем

«О делах семейных»(Кегшп familiarium, X, 4), где он отстаивает мысль, что

теология —это лишь поэзия, объектом которой является Бог («parum abest

quin dicam theologiam poeticam esse de Deo»*). Разве Священное Писание не

заполнено поэмами и стихами, в которых священные авторы используют

всевозмож-

ные размеры и ритмику? Моисей, Иов, с ломон, Иеремия — поэты, а Давид — в

ец ~ большей степени, так что его с полным ппя вом можно было бы назвать

христианским поэтом. После Петрарки ту же тему подхва тывает и подробно

развивает Боккаччо (1313—1375) в XVI книге своего труда «о генеалогии

языческих богов» («De genealogiis deorum gentilium»)**. В этой части

трактата, написанной после 1366 г. Боккаччо сравнивает Писание с поэзией

не только потому, что оно пользуется образами, метафорами и притчами,

которые являются способами поэтического выражения, но потому, что оно

постоянно скрывает свой глубокий смысл под буквальным значением текста.

Так что Священное Писание также является «поэтической фикцией».

«Религиозные лицемеры», осуждающие классическую поэзию как противоречащую

религии, не понимают, что поэзия — это тоже знание, познание, истина.

Рожденную Моисеем, ее постоянно применял в своем Евангелии Иисус Христос.

Верно, что классические поэты нередко лгали; но это было не по желанию, а

по незнанию. Являлось ли их грехом то, что они не восприняли откровения

Христа? Та же тема была во всей полноте отражена в «Переписке» друга и

почитателя Боккаччо и Петрарки — канцлера Флоренции Колуччо Салутати

(1330—1406)***. В 1378 г. ему пришлось в первый раз защищать Вергилия от

нападок своего болонского друга Дзонарини, который считал всех древних

поэтов лжецами. Если мы отказываемся читать Вергилия, потому что он был

язычником, замечает Салутати, то почему мы читаем Аристотеля? Сам он,

впрочем, уверен, что все отцы Церкви были вскормлены классикой. Источником

их красноречия был Цицерон, и они это признают: «Lege Augustinum De

doctrina Christiana, ubi rhetoricam attingere videtur; certe Ciceronicam

traditionem apud tantum virum invenies repetitam»****. В 1397 г. банда

Карло Малатесты захватывает Ман-тую и сбрасывает в реку Минчо статую

Вергилия, поставленную его соотечественника-

553

1. Возвращение литературы в Италии

ми. Пьетро Паоло Верджерио* написал протестующее письмо против этого акта

ванда-дизма, и, со своей стороны, этим возмутился Салутати: в руках этого

вояки, врага изящных искусств, против Вергилия были все отцы Церкви —

Иероним, Амвросий, Августин, Григорий Великий, Бернард Клервос-кий. Но как

же прочитают люди «О Граде Божием», в частности первые книги, которые

изобилуют цитатами из Вергилия, если они не будут больше понимать поэтов?

Это, впрочем, сказано чересчур — что их больше не понимают. Многие

авторитетные теологи вынуждены переводить для себя эти тексты с помощью

своих же юных учеников-грамматиков, из которых должны были вырасти

профессора. Наконец, если осудить поэзию, то придется осудить весь Ветхий

Завет, ибо, хотя метафоры поэтов скрывают за собой заблуждения, но

метафоры Библии скрывают истину, и во всех этих книгах используются

метафоры, и все они в одинаковой степени — произведения поэтов. Так что,

если хочешь запретить поэзию, придется отказаться от Священного Писания.

Главы соперничающих итальянских группировок, действовавших в XIV веке,

по-видимому, не договорились полюбовно на эту тему, так как после

возмущения против насилия Малатесты Салутати был вынужден защищать поэтов

от другого солдата—Джо-ванни да Самминиато. Верно, к этому моменту

Джованни стал монахом. В письме от 15 сентября 1393 г. Салутати должен был

даже успокаивать Джованни, который испытывал угрызения совести в своем

монастырском уединении. Он спрашивал себя, не случилось ли тогда, когда он

еще водил свои вооруженные банды по Ломбардии, что временами его воинские

реквизиции доходили до чего-то, граничащего с грабежом? Это зло всех

времен, и Салутати приложил все силы, чтобы умиротворить совесть своего

друга. Несомненно, из благодарности несколько лет спустя Джованни

предупредил Салутати об опасности, которая грозила его душе из-за частых

посещений поэтов, писавших по

классическим образцам. На это Салутати вновь возразил: ничто так не похоже

на Слово Божье, как поэзия («Nullum enim dicendi genus majus habet cum

divinis eloquiis et ipsa divinitate commercium quam eloquentiam

poetarum»)**. Этот ответ Салутати заслуживает особого внимания потому, что

он содержит самое находчивое опровержение классического аргумента

противников изящной словесности, которое только можно измыслить: вы в свою

пользу ссылаетесь на Иеро-нима и вы хорошо знаете, что его бичевали перед

Божьим судом за то, что он читал слишком много поэтов. Это верно, признает

Салутати, но что это доказывает? Бог не желал, чтобы Иероним читал поэтов,

потому что желал, чтобы тот посвятил все свое время переводу Библии: так

что Бог приказал бичевать его, чтобы призвать к порядку. Но Бог желал,

чтобы Августин построил свой «Град Божий», для которого столько камней

заимствовано у классических авторов: поэтому Он никогда не запрещал чтение

Августину. Проведя некоторое время в молчании, Джованни вновь обратился к

своей теме в 1406 г. в письме, адресованном юному другу самого Салутати и

поэтов Анджело Кор-бинелли, причем Салутати сам ответил на него 26 марта

того же года длинным письмом, истинной Защитой Поэзии, где чувствуется

довольно редкое у этих друзей красноречия стремление доказывать, вместо

того чтобы убеждать. Салутати широко пользуется авторитетом Августина («О

Граде Божием», XVIII, 14), чтобы указать, что первые поэты были теологами,

и ответом Иеро-нима Магнусу (Epist. 70; Migne J. P. (ed.). Patrologiae

cursus completus, Series latina. P.5 1879—1890, t. 22, col. 664—668). В

этом тексте, подлинном арсенале аргументов для друзей поэтов, Иероним

объявлял о своем решении стать узником Христа, отказавшись от мудрости

мира сего, «propter eloquii venustatem et membrorum pulchritudinem»*** —

формулировка, которую позднее воспринял Абеляр. Отметим, кстати, появление

нового подкрепления — трактата св. Васи-