182 Седьмой очерк

Обладая мощной техникой, цивилизация в наше время агрессивно да­вит на традиции, глобально унифицирует жизнь, трансформирует и даже разрушает национальные культуры. Все чаще говорят о «формировании нового типа культуры». Влияние масс-медиа сегодня явно превосходит роль художественной литературы, театра. Звуко- и видеозапись, множи­тельные и копировальные аппараты, телефон, радио, кино, телевидение, видео, цифровые фотографии и спутниковые коммуникативные сети, Интернет открыли невиданные возможности в общении — большие, чем могли себе представить самые смелые фантасты и футурологи. Удивитель­но быстро, естественно, даже незаметно высокая технология входит в на­ше повседневное существование, перевертывает привычные представле­ния. Как современники Гутенберга и первопечатника Ивана Федорова не могли представить себе ежедневной газеты, безбрежных книжных разва­лов, а также нынешнего сложного и разветвленного литературного языка, так и нам пока еще трудно судить о грядущих изменениях в употреблении языка и, видимо, неизбежных изменениях в нем самом, о деталях стиле­вых перестроек, о новых взаимодействиях языковых и внеязыковых выра­зительных средств.

С ростом числа и авторитета устных текстов обострилась проблема со­отношения разговорности и книжности. Так, с самого начала изучения языка массовой газеты — прародительницы всех масс-медиа — стал акту­ален вопрос об отнесении его к книжному или разговорному. Критикуя его традиционную книжность, ориентацию на художественно-литератур­ные, публицистические и научные образцы, Я. Шафир, например, писал

о необходимости революции в языке, рассчитанном на массового читате­- ля: «Рабочему и крестьянину необходим язык, близкий к разговорному языку. Последний отличается образностью, производственного характера сравнениями, простотой и ясностью. Наш газетный язык должен, таким образом, иметь уклон к разговорному языку масс»¹. Затем возобладал об­ - ратный подход: языковые реалии газеты стали рисоваться чуть ли не сти­- левой антисистемой среди стилевых употреблений языка. «Современный газетный язык плох (во-первых, неправилен, во-вторых, шаблонен, в-тре­- тьих, малопонятен)»². И сегодня модны выкрики вроде «все журналисты безграмотны» или «телеведущие сплошь хулиганы, издевающиеся над рус­- ским языком». Подспудно это свойственно даже серьезным научным ис­- следованиям, например статьям ценного с точки зрения объективной констатации фактов сборника «Язык и власть» (2002).

¹ Шафир Я. Вопросы газетной культуры. М.—Л., 1927. С. 130.

² Гус М., Загорянский Ю., Каганович Н. Язык газеты. М., 1936. С. 4.

Тексты в масс-медиа 183

Заданно-отрицательное отношение к языку масс-медиа, конечно, не содействует разумному отношению к нему как к неизбежному порожде­нию воцаряющегося виртуального мира «голубого нигде». В продолжаю­щейся полемике сегодня общее мнение все очевиднее склоняется к при­знанию правомерности стилевой специфики масс- и мультимедийности, по крайней мере органичности слияния книжности и разговорности как ее свойства.

Тексты всех масс-медиа принципиально связаны с виртуальностью, тогда как разговорные тексты принадлежат к реальности, и это неиз­бежно и кровно роднит массмедийные тексты с книжными, тоже по­рожденными виртуальным миром и служащими ему. Иными словами, тексты масс-медиа вновь переворачивают представления об изначаль­ном звуковом языке, с одной стороны, а с другой — об историческом противопоставлении устности и письменности. Они парадоксально и прочно объединяют стилевые царства разговорности и книжности, об­разуя особое промежуточное междуцарствие. Его язык синтетичен, он продукт ноосферы, но еще более искусно творимый, нежели книжный, так как скрывает свою искусственность, отчего и представляется столь же реальным, как и самая реальность.

Сила массмедийного языка в том, что, притворяясь реальным, он скрывает свою условность — не в пример книжному, как бы гордяще­муся своей ущербной, но изощренной искусственностью и высоко­мерно противопоставляющему себя неотесанному живому звуковому общению. Понимание этой силы пришло не сразу, оно рождалось в борьбе с долгой боязнью живого слова в газете, в ситуации изгнания его из радио- и телепередач, где откровенно читали выверенные, одоб­ренные, написанные тексты. Масс-медиа же, особенно телевидение, как бы погружают в себя, создают «вовлеченность» (епvolvement) — ил­люзию участия зрителя в том, что звучит в репродукторе и тем более происходит на экране, не заставляя его домысливать информацию, на что единственно способна книжность, вербально компенсирующая отсутствие культурной обстановки. Бесхитростно следуя опыту книж­ности, дубляж кинофильмов и телевидение первоначально делали то же самое (сцену драки на экране диктор сопровождал пояснением — «он его ударил»); бездумную наивность этого отлично показала М.И. Андроникова, одна из первых у нас теоретиков телевидения, а затем С.В. Светана, первая исследовательница «телеречи».

Между тем, воспроизводя культурную обстановку и избегая из­лишних словесных описаний, свойственных книге, масс-медиа и да-