Добавил:
obwayapochtakirilla@mail.ru Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:

Западная философия от истоков до наших дней 774. Том 4 - От романтизма до наших дней

.pdf
Скачиваний:
0
Добавлен:
12.05.2021
Размер:
4.22 Mб
Скачать

суммирует свои наблюдения следующим образом. 1). Аналитико-синтетическая дихотомия классического эмпиризма бесплодна в своих упрощениях. 2). Ошибочно интерпретировать априорное суждение как необходимо истинное. 3). Примеры априорных не-необходимых суждений указывают на их метафизический характер — детерминизм, механицизм, теории самосохранения. Эмпирически они неопровержимы и все же логически не-необходимы. 4). Генетически и исторически существуют метафизические системы, предписывающие программы научного поиска, но есть и метафизики, подтвержденные научными теориями post hoc. Научная мысль испытывала влияние метафизики в периоды консолидации науки. Метафизика в свою очередь испытывала влияние со стороны научных спекуляций в напряженные периоды мутаций. 5). Дихотомию «анализ-синтез» следует заменить трихотомией «анализ-синтез-априори». Априорные не-необходимые суждения суть фактуальные метафизические суждения. 6). Априорным метафизическим суждениям можно найти подтверждения (детерминизму, например, соответствуют каузальные законы), но фальсифицировать их невозможно. Стало быть, метафизические идеи верифицируемы, но не фальсифицируемы (в отличие от эмпирических теорий). 7). Метафизические не-необходимые теории можно интерпретировать как методические указания (например, «не прекращайте поисков природных законов», «не допускайте неясностей», «нет взаимодействия на расстоянии» и т.п.). Хотя из метафизических посылок не следуют прямо методологические предписания, это не мешает им выполнять регулятивную роль. 8). Метафизические доктрины регулируют создание эмпирических теорий не позитивным, а скорее негативным образом, накладывая запрет на определенные типы конструкций. Метафизика не включает в себя моральную или политическую концепцию, но она создает ограничения — понятия, через которые человек воспринимает мир. 9). Поэтому для оценки метафизических теорий следует: а) пытаться сделать контролируемой интересную, но пока не контролируемую теорию; б) нет необходимости контролируемую, но переживающую кризис теорию превращать в неопровержимую; в) если верно, что метафизика, генерируя науку, укрепляется вместе с ней, то верно и то, что все факты и научные законы будут обладать большими интерпретатив-ными метафизическими возможностями, однако наука не получает от метафизики статус неопровержимости; г) нельзя забывать, что исторически метафизика всегда играла заметную роль в моменты, когда в недрах существующей теории созревал новый тип теории. Отсюда понятно, что согласие с существующей наукой — благоприятный для метафизики фактор, но и этот фактор преодолевается, когда речь идет о возможном влиянии метафизической доктрины на науку будущего. Психология, история, социальная наука, мораль и политика вместе взятые ощутимо давят на нее. Но с обнаружением щита метафизических теорий критика этих факторов становится проще.

695

7. ЭПИСТЕМОЛОГИЯ И МАРКСИЗМ

7.1. Лакатос: марксизм как выродившаяся программа исследования

Не вдаваясь в детали критики марксизма, начатой Вебером, Вайлати и Кальдерони, напомним все же суждение Бертрана Рассела: «Диалектика — одно из самых фантастических верований, заимствованных Марксом у Гегеля». Рудольф Карнап в своей «Автобиографии» вспоминает, что философы Венского кружка «не принимали диалектику в форме марксизма, отвергая и гегелевскую, когда речь шла о замещении функций логики».

Поппер усилил критику диалектического материализма. Ганс Альберт вступил в полемику с Адорно и Хабермасом, защищавшими рациональность непозитивистского плана. Понятия «диалектика» и «тотальность», пишет Альберт в «Мифе о всеобщем разуме», не имеют теоретической силы. «Между попытками интерпретировать реальность с противоположных позитивизму позиций и особым характером диалектики, мне кажется, есть тесная связь».

Кун в работе «Логика окрытия или психология исследования?» (1969) пишет, что марксизм сродни астрологии, ибо, не затрудняя себя головоломками, он перекрывает иные пути исследования. Выродившейся называет Имре Лакатос исследовательскую программу марксизма. «Какой новый факт был предсказан марксизмом, скажем, начиная с 1917 года?» Антинаучными называет он известные предсказания об абсолютном обнищании рабочего класса, о грядущей революции в наиболее развитых индустриальных державах, об отсутствии противоречий между социалистическими странами. Скандальный провал подобных пророчеств марксисты объясняли сомнительной «теорией империализма» (для того чтобы сделать Россию «колыбелью» социалистической революции). Нашлись «объяснения» и Берлину 1953 г., и Будапешту 1956-го, и Праге 1968-го, и русскокитайскому конфликту.

696

Единственно, чего нельзя не заметить: если программа Ньютона привела к открытию новых фактов, то Марксова теория осталась позади фактов, давая объяснения вдогонку событиям. А это, отмечает Лакатос, симптомы стагнации и вырождения. В 1979 г. к этой проблеме вернулся Джон Уоррол в очерке «Как методология программ исследования улучшает методологию Поппера». Наука, подчеркнул он, по сути своей динамична: либо она растет и остается наукой, либо останавливается и исчезает как наука Марксизм перестал быть наукой, как только перестал расти.

7.2. Фсйерабенд: «свободное общество» и марксизм

Фейерабенд непримирим к авторитаризму в научной идеологии. Ему мало просто «открытого общества», он ставит вопрос о «свободном обществе». «В свободном обществе все традиции равноправны и одинаково вхожи в структуры власти». Свобода

рождается из активности индивидов, которые живут разными традициями, а не амбициозными теоретическими системами. Нет никакой необходимости руководить развитием общества посредством такой философии, как марксизм.

Релятивизм Фейерабенда протагоровского типа разоблачает марксизм и его претензию на абсолютную истину, и претензию быть единственным путем к освобождению. Но во вчерашнем освободителе, напоминает он, часто дремлет завтрашний тиран. Идеологии вырождаются, превращаясь в догмы, в момент, когда завоевывают успех. Оппозиция раздавлена, и триумф, таким образом, становится началом провала.

«Релятивизм пугает интеллектуалов, ибо угрожает их социальным привилегиям (так в свое время просветители угрожали привилегиям священников и теологов). Народ, долго тиранизированный интеллектуалами, научился отождествлять релятивизм с культурным и социальным декадансом. Поэтому на релятивизм нападают и фашисты, и марксисты, и рационалисты. Поскольку воспитанные люди не могут сказать, что отвергают идею или образ жизни из-за того, что те им не по нраву (это было бы постыдно), то они ищут "объективные" причины и стремятся дискредитировать отвергаемый предмет».

Лишь немногие, по мнению Фейерабенда, способны думать и жить так, как нравится им, не помышляя о том, чтобы сделать свою традицию обязательной для других. Для марксистов существует лишь одна истина, а потому быть терпимым к инакомыслию они не считают нужным. Терпимость для них — человеческое отношение к узникам своих заблуждений и лицемерию других. Поэтому понятно, почему идея свободного общества (или релятивизма) пугает. Она кладет конец их приятному, но мнимому чувству превосходства.

697

Свободе всегда сопротивлялись так называемые хозяева жизни, рассматривавшие мир как классную комнату, а народ как послушных учеников. Марксисты не желали учиться у тех, кого так упорно хотели «освободить». Они ссорились между собой по поводу интерпретаций, точек зрения, очевидностей, считая само собой разумеющимся, что их интеллектуальное блюдо, жареное и пережаренное, будет воспринято как деликатес. Неслучайно Бакунин, сознавая эти доктринальные тенденции марксизма, хотел передать власть (в том числе и идейную) тем, кто непосредственно в ней заинтересован. Но и сегодня многие школы философии, социологии (и даже физики), заключает Фейерабенд, «похожи на дом сумасшедших, шумная активность которых не имеет ни смысла, ни цели, ни связи с реальностью».

8. ЭПИСТЕМОЛОГИЯ И ИСТОРИОГРАФИЯ НАУКИ

8.1. Какова история науки и почему

Развитие современной эпистемологии выдвинуло на первый план вопрос функций и теоретической ценности историографии науки. По поводу функций истории науки можно сказать следующее. 1). Если наука есть фактор истории, то ее развитие, особенно в современную эпоху, нельзя понять без детального знания истории науки и технологии. 2). Наука, кроме того, еще и фактор культуры. Поэтому мир культуры без понимания истории науки во взаимообусловленности с историей философии, морали, политики и теологии закрыт. 3). Знание истории науки необходимо, как было замечено еще Махом, Дюгемом и Фейерабендом, для увеличения содержания теории, важен сам факт сопоставления ее с другими теориями как настоящего, так и прошлого. 4). История науки

— незаменимый элемент дидактической практики, воспитания молодых ученых в духе антидогматизма, для понимания позитивной функции ошибок и правил метода в исследовательской работе.

Помимо названных функций историографии есть еще и специфические проблемы теории историографии науки. Сквозь призму обновленного концептуального аппарата историк науки ищет все новый историографический материал (иногда малозначимый в старой перспективе) и задает неординарные вопросы. Его интересуют конкурирующие парадигмы и программы исследования, влиятельные метафизики. Особое внимание привлекают периоды «нормального» развития науки и революционного развития. За скобками не остаются и не заслужившие в свое время успеха «фантазии», ибо неуспех — серьезная часть истории науки, как неадаптированные

698

продукты мутаций — часть эволюционной истории. Анализируются образы науки, употребляемые влиятельными учеными, как и экономические, социальные и политические барьеры на пути ее развития. Наибольший интерес вызывают эпистемологические препятствия, ученые пытаются реконструировать объективно проблематические ситуации и соответствующие эпохе техники доказательства, уровень инструментализации науки и т.п.

Ставить вопросы такого рода — значит ожидать ответов, несвойственных старой историографии. Чтобы дать такие ответы, требуется также специфически образованный ученый, владеющий множеством инструментов (из области филологии, эпистемологии, логики, физики, биологии и др.). Понимание современной ситуации должно стать для историка одним из инструментов понимания прошлого, поскольку «история последствий» (одно из которых — сам ученый) сообщает понимание ценности, смысла и плодотворности некоей теории, что достаточно хорошо удалось показать Гадамеру. Это путь, на котором история науки, говорил Вайлати, сама становится наукой.

8.2. Внутренняя и внешняя история

Поскольку нет чистого наблюдения, теоретически ненагруженного, любая историография подразумевает некую эпистемологию, или образ науки. Говоря об истории науки, мы уже знаем, что такое наука, знаем, на основе каких критериев из mare magnum (великого моря) человеческой активности отбираются так называемые «научные» продукты. Получается, таким образом, что образ науки — фундаментальная предпосылка ее истории.

Индуктивизм, конвенционализм, операционализм, фальсификационизм, парадигмы Куна, программы исследований Лакатоса или «анархистская эпистемология» (когда все традиции имеют равные права и одинаковый доступ к центрам власти) дают разные образы науки и, соответственно, разные модели историографии науки. В рамках каждой из них пойдет речь о разных проблемах: между внутренней и внешней историей поразному пройдет демаркационная линия.

Внутренняя история есть рациональная реконструкция развития науки, рациональная в том смысле, что реконструкция осуществляется посредством элементов идеального образа, типичного для определенной эпистемологии. Она рациональна также и тем, что хронологическая эволюция сущностно совпадает с логической эволюцией науки. Фальсификационист сосредоточится на объективно проблематических ситуациях, конкурирующих теориях, увидит прогресс в относительно более вероятных теориях. В так очерченной внутренней истории он увидит внешнюю историю институтов,

699

идеологий, метафизических систем, обусловливавших внутренние процессы. Конвенционалист увидит прогресс в победе более простых теорий. Индуктивист — в поиске обобщений на основе только чистых фактов будет исключать из внутренней истории фантазии, метафизику и т.п. Операционалист составит внутреннюю историю из понятий и теорий, которые можно свести к операциям измерения. Иначе подойдет к делу прагматик.

Разные эпистемологии дадут разные исторические картины, ибо будут заданы разные вопросы относительно столь необъятного материала научной активности и ее результатов. «Демаркация между внутренне нормативным и внешне эмпирическим, — писал Лакатос в книге "История науки и ее рациональные реконструкции", — различна для каждой методологии. Теории внутренней и внешней историографии в значительной мере определяют выбор проблем для историка. Но некоторые из наиболее важных проблем внешней истории можно сформулировать только в терминах методологии. Так что внутренняя история первична, история, определяемая как внешняя, — вторична».

8.3. Проблемы попперовской историографии науки

Чтобы показать, как эпистемология определяет историографию науки, возьмем для примера модель науки Поппера в рамках его эпистемологии: 1. Логическая асимметрия между подтверждением и опровержением; 2. Логическая фальсификация — не то же самое, что методологическая, ибо первая окончательна, вторая неокончательна (ошибочной может быть либо вспомогательная гипотеза, либо протокол-фальсификант); 3. Фальсифицировать теорию — не значит отбросить ее (важно, есть ли иная, лучшая теория); 4. Цель науки — в получении более правдоподобных теорий; 5. Логически неизбежно, что всякое построение останется в принципе опровержимым; 6. Чтобы достичь поставленной цели, не следует спасать теории посредством ad hoc гипотез, лишая их тем самым информативного содержания; 7. Не следует доверяться вспомогательным гипотезам, протоколам или инструментализации; 8. При соблюдении критерия демаркации метафизика осмысленна и может быть плодотворной для научной теории; 9. У нас есть критерий прогресса (большая вероятность, информативность), но нет закона прогресса (зато известно множество барьеров — социальных, экономических, психологических, эпистемологических); 10. Есть проблемы в виде логических противоречий и есть проблемы творческие, требующие новых гипотез для проверки в целях нахождения новых путей решения проблем.

700

Эпистемолог, опираясь на указанные ориентиры, спросит себя: какие проблемы пытался решить тот или иной ученый? Почему он выбрал эту проблему, а не другую? Что определило его выбор? Какие теории были в зените славы в ту эпоху? Какова теоретическая новизна взглядов ученого? Был ли он верификатором или фальсификационистом? Увлекали его технические новшества или он пассивно использовал общепринятые инструменты? Каковы философские предпосылки и образ науки у ученого или научного сообщества? Как они влияют на его работу? Какие препятствия стояли на его пути? Как он на них реагировал? Оказывали ли научные институты (школы, академии, конгрессы) поддержку прогрессу науки? Мы находим здесь вопросы как внутренней истории, так и внешней. Первые очерчивают круг вторых. Но первые, в свою очередь, очерчены фальсификационистским образом науки.

Нельзя не отметить, что некоторые внутренние для одной историографии проблемы суть внешние для другой, и наоборот. Именно как внутренняя история в рамках определенной эпистемологии детерминирует сферу внешней истории. Необходимо также подчеркнуть, что, если без эпистемологии невозможна историография, эпистемология (какой бы она ни была) не может быть фальсифицирована или подтверждена историографией просто потому, что любая эпистемология прескриптивна (т.е. она предписывает), в то время как историография дескриптивна (т.е. она описывает). Критиковать эпистемологию можно на уровне логическом и эпистемологическом. Правда, с этим последним утверждением не согласен Лакатос.

Глава сороковая Ведущие представители современной американской философии

I. КОНЦЕПТУАЛЬНЫЙ ПРАГМАТИЗМ КЛАРЕНСА ИРВИНГА ЛЬЮИСА

1.1. Жизнь и сочинения

Кларенс Ирвинг Льюис (Clarence Irving Lewis) родился 12 апреля 1883 г. в Стоунхеме (штат Массачусетс). Сын сапожника, летом он работал на полях, а по выходным помогал отцу. Пятнадцатилетним подростком он помогал на фабрике в Нью-Хэмпшире, вспоминает Льюис в «Автобиографии». В то время и родилось его увлечение философией.

Еще до поступления в университет Льюис прочел «Историю греческой философии» Маршалла, книги Целлера, Спенсера и «Капитал» Маркса. В Гарварде, где он учился (1903—1910), преподавали Ройс, Джемс, Мюнстерберг и Палмер. Изучение сочинений Канта и Пирса немало повлияло на формирование мышления Льюиса. Став доктором философии, он в 1911 г. начал преподавать в университете Калифорнии. Его «Очерк по символической логике» («A Survey of Symbolic Logic») вышло в 1918 г. Долгое время Льюис преподавал в Гарварде (1920—1953). Книга «Мышление и мировой порядок» («Mind and World-Order»), опубликованная в 1929 г., излагала суть «концептуального прагматизма». Помимо «Символической логики» (написанной в соавторстве с Купером Гарольдом Лэнгфордом в 1931 г.) известна работа Льюиса «Анализ знания и оценки» («An Analysis of Knowledge and Valuation», 1946). Последние-сочинения — «Основание и природа права» («The Ground and Nature of the Right», 1955) и «Наше социальное наследие» («Our Social Inheritance», 1957). Умер Льюис 4 февраля 1964 г.

702

1.2. Для чего была введена строгая импликация

Льюис критикует «Principia mathematica» Рассела и Уайтхеда за материальные импликации (допускаемые, кстати сказать, Булем, Фреге и еще раньше Филоном Мегарским). Для материальной импликации неважен смысл и содержание образующих ее пропозиций. Важен только факт, устанавливающий их истинность или ложность. Если мы принимаем идею материальной импликации, то суждение «если р, то q» ложно только в том случае, если р истинно, a q ложно. Оно истинно как в случае, если р и q оба истинны, так и в случае, если р и q оба ложны, а также если р ложно, a q истинно. Принимая последний случай («если р, то q»), мы должны считать заведомо истинным суждение типа: «Если Рим — столица Соединенных Штатов Америки, то 4 + 4 = 8». Однако когда мы говорим: «р подразумевает q», — мы имеем в виду, что содержание р включает в себя то, о чем говорит q (например, «если Петр — человек, значит, он смертен»).

Именно в целях недопущения ситуации, когда ложное суждение включает в себя истинное, Льюис вводит понятие «строгой импликации», согласно которой нельзя без противоречия утверждать антецедент и одновременно отрицать консеквент (следствие). Программу логических систем с узкой (или интенсиональной, строгой) импликацией он изложил в своей «Символической логике». Логическая система, основанная на строгой импликации, включает в качестве подсистемы логику исчислений Рассела и Уайтхеда, указывая и на то, чего последняя не замечала: что, если А материально включает В, А, будучи ложным, не говорит о том, что А, будучи истинным, стало бы в себя включать. В некоторых случаях, например, нам интересно, что влечет за собой какой-нибудь известный факт, когда мы, к примеру, подвергаем проверке какую-то гипотезу. Однако любая гипотеза включает в себя уже известный факт. Вот почему материальная импликация не всегда применима. Строгая импликация, следовательно, ближе к логике здравого смысла и реального научного исследования.

Разрабатывая систему поливалентной логики и размышляя о природе логикоматематических понятий, Льюис пришел к тезису Витгенштейна о математике как наборе тавтологических выражений. В работе «Альтернативные логические системы» (1932) Льюис (вслед за Пуанкаре) приходит к выводу о прагматическом характере мотивов выбора между различными системами.

703

1.3. Задача философии и, в частности, метафизики

Одна из характеристик философии, по Льюису, состоит в том, что она должна быть «задачей для всех». Если кто-то из нас — сам себе адвокат или врач, то не факт, что он всегда себя защитит или вылечит. Но каждый может и должен быть сам себе философ, пишет американский ученый в книге «Мышление и мировой порядок». Это необходимо, потому что философия занята целями, а не средствами, задается вопросами о том, что такое благо, в чем ценность и справедливость. В этом смысле философию Льюиса Селларс назвал «натуралистской и гуманистической». Никто не может возложить ответственность за собственную жизнь на другого. Эксперты могут подсказать пути и средства, но им предшествует личный выбор цели. Мы не можем не выбирать, следовательно, необходимо, чтобы выбор был как можно яснее для нас самих.

Быть философом может каждый, ибо «мы исследуем то, что уже знаем». Наука и философия — не одно и то же. Наука корректирует и добавляет что-то новое в свой «семейный багаж». Философия, напротив, постоянно пытается уточнить критерии и категории, с помощью которых мы создаем науку, а также весь комплекс нашего опыта. Типично философские проблемы такого комплекса нельзя разрешить с помощью научных данных. Только критическая (неописательная) рефлексия опыта может прояснить эти критерии.

Философия, например, имеет целью критически описать фундаментальные понятия — «психическое», «жизнь», «мышление», «материя». Философия пытается установить природу реального, как этика — природу блага, логика — ценность и надежность того, что не выходит за пределы обычного опыта. Пытаясь определить «реальность», философия формулирует правила, но делает это внутри правил, имманентных практике разума. Таким образом, мы видим, что содержание, т.е. объект рефлексивного исследования, типичный для нашего философского мышления, находится внутри общего потока человеческого опыта. Мы также видим, что правильно понятая проблема метафизики есть проблема категорий реальности. Есть реальность более прочная и менее прочная, есть иллюзии и галлюцинации. Задача метафизики — установить категории, упорядочивающие эти феномены. Философия состоит в индивидуации и критическом анализе категорий как априорных форм, из которых соткан наш опыт. Мысль изучает сама себя в действии, пытается ясно сформулировать то, что с самого начала — наше собственное творение.

704

1.4. Элемент «данности» познавательного опыта

«Философия есть изучение априорного». В сфере нашего опыта априорное начинается с понятия. Понятие, произведенное мыслящим существом, однажды употребленное для интерпретации чувственных данных, порождает эмпирические истины, или объективное познание. Другими словами, в опыте есть два элемента — непосредственные чувственные данные, предложенные мышлению, и некая форма, конструкция или интерпретация, представляющая собой продукт мыслительной деятельности. Так пишет Льюис во второй главе книги «Мышление и мировой порядок», которая озаглавлена «Элемент "данности" познавательного опыта».

Различие между данными чувственного познания и понятийного (смыслом, категорией, априорным) присутствует во всех философских системах, при этом последнее часто идет вразрез с очевидностью опыта Все же остается общепризнанным, что есть два элемента — данное и интерпретация. Ясно, что не так просто отделить их друг от друга. В любом опыте есть элемент, несозданный мышлением, о чем мы способны отдать себе отчет, не будучи в состоянии его элиминировать или модифицировать. В первом приближении мы можем обозначить его как «чувственное».

Мышление сообщает познавательному опыту то, что мы называем смыслом, значением. Смысл есть аспект опыта, который «модифицируется согласно моим интересам и моей воле». Напротив, данное, в отличие от интерпретативного элемента, «остается неизменным и независимым от наших интересов, наших мыслей и наших концепций». Я могу воспринимать эту ручку как пластиковую или цилиндрическую, но не могу мыслить ее как кусок бумаги или нечто подобное. Данное, другими словами, есть нечто нетронутое мыслью, и лишь философ, замечает иронически Льюис, может отрицать несомненное его

присутствие. В работе «Анализ знания и оценки» (1941) он выделяет два критерия неконцептуального познавательного опыта: его специфически чувственный характер и факт независимости от модальности мышления.

1.5. Априорные категории

В потоке опыта человеческий ум находит себя перед хаосом данного. В целях приспособления и контроля мышление пытается уловить в этом хаосе некий род стабильного порядка, посредством которого узнаваемые элементы могут стать знаками возможного будущего. Эти схемы искомых и находимых различий и связей и есть понятия. Они должны быть определены прежде опыта, к которому применяются, чтобы то, что дано, могло иметь смысл. «Понятия, таким образом, представляют то, что мышление привносит в опыт».

705

Понятия априорны: они конституируют опыт, но не происходят из чувственных данных. Априорны логические истины (например, принцип непротиворечия), математические понятия и уравнения, категории (например, каузальности), критерии различия и классификации (например, реального и нереального, витального, материального и нематериального), научные теории и понятия. Птолемеевская и коперниканская теории не простой продукт наблюдения за звездами. Это схемы, предпосылаемые небесным телам для предсказания их движения. Различие между растительным царством и животным царством есть одна из многих других возможностей. Животных и растения можно делить по месту их обитания, либо по отдаленности их от центра луны. Понятия (то, что попадает под широкое обозначение «смысла») суть схемы, классификации, объяснения, интерпретации — все это априори, т.е. нечто, произведенное мышлением.

1.6. Прагматический выбор из априори

Если априорное есть продукт мышления, то мышление может его изменять. Нет никакой определенности в том, что закрепляется как абсолютное в истории человеческого рода и в процессе развития индивида. Думать, что наши категории изначально закреплены в уме и

Тут вы можете оставить комментарий к выбранному абзацу или сообщить об ошибке.

Оставленные комментарии видны всем.