Добавил:
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:

Grigoryev_A_A_Apologia_pochvennichestva

.pdf
Скачиваний:
3
Добавлен:
30.01.2021
Размер:
4.71 Mб
Скачать

РАЗВИТИЕ ИДЕИ НАРОДНОСТИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СО СМЕРТИ ПУШКИНА

тах повторялась некоторым образом программа издания, программа, с принципом которой можно было, пожалуй, спорить, но которая представляла собою, как основанная на известной доктрине — изложение убеждений, могущих иметь свое законное место в человеческом мышлении.

«Мы начнем, — продолжают издатели, — свой отчет подробным изложением содержания «Маяка», которое, направляясь к разным исключительным целям, через них же постоянно стремится в то же время к одной преобладающей цели. Мы не побоимся войти, где это нужно будет, в некоторые подробности и доказательства; вы не бойтесь и прочтите их со вниманием, для того чтоб иметь потом полное право судить, и судить справедливо.

1)На заглавном листе вы читаете: «Маяк — собрание

трудов ученых и литераторов русских и иностранных». Цель не мудрая, таких сборников у нас много. Все журналы — хоть не такие, но подобные же сборники. Как бы то ни было, все-таки эта цель достигнута; может быть, и не совсем дурно, по крайней мере мы слышали, будто в «Маяке» есть вещи хорошие.

2)Но собирать статьи можно просто, как случится, расставляя их только по условленным сортам, не заботясь много

отом, к чему они ведут; были бы только сегодня интересны; или можно это собрание подчинить особой системе, ведущей к своего рода высшей цели. Эта вторая главная цель, не только еще не достигнутая, но даже не вполне еще выясненная чита-

телям «Маяка», есть просвещение и образованность.

Итак, главная цель «Маяка» была, по-видимому, в высшей степени похвальная: просвещение и образованность... Но отчего же эту столь общую цель издатели как будто защищают, защищают свое издание от каких-то — как слышится в тоне — нападений? Все дело в том, что слова «просвещение и образованность» понимают они иначе, нежели понимали другие современные им направления, выражавшиеся в других, современных им журналах, и особенность своего понимания этих слов они высказали в общих чертах в самой программе.

581

А.А. Григорьев

Взаключительной статье VI книги особенность эта выражена прямее и яснее.

Вот что говорят издатели:

«Странно покажется, а действительно так: XIX век столько превозносится своим просвещением и образованностью, а между тем во второй четверти XIX же века три четверти человеков едва ли умеют различать два слова:

Просвещение и скука.

Образованность и мораль: та же скука. Для них это синонимы: вещи, о которых бы они и слышать не хотели...»

А! вот оно что. «Маяк», стало быть, предполагал и в обществе и в литературе, выражающей и потому самому руководящей общество полнейшую разрозненность сознания с истинным просвещением и с моралью. Стало быть, и особенность его понятия о просвещении и образованности есть особенность отрицательная. Значение его — в оппозиции ложному просвещению и безнравственности, господствующим в обществе и литературе, — во имя истинного просвещения и

нравственности.

«Хорошо, — так продолжается разъяснение, — если то, что я принимаю за просвещение, точно просвещает, а не мрачит. Хорошо, ежели то, что я называю образованностью, —

действительно из животного, каким я родился, преобразует меня в человека — в существо богоподобное, высокое, способное счастливить и быть счастливым.

Но если все это наоборот? Тогда сколько усилий потерянных, трудов напрасных, а может, и погибельных! Вопрос о действительном просвещении и образованности становится вопросом величайшей важности; и нет человека, кто мог бы сказать:«этодоменянекасается».Акогдатак,тоимыкоснемся этого предмета поглубже.

Как без солнечного света все томится, сидит во тьме, спотыкается, падает, леденеет, мрет, так, и в миллион раз более так, душа — без просвещения!

Просвещение и образованность могут быть истинные и вздорные, существенные и поверхностные, полезные и вред-

582

РАЗВИТИЕ ИДЕИ НАРОДНОСТИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СО СМЕРТИ ПУШКИНА

ные. Мы относим просвещение к разуму, образованность — к сердцу. Для разума необходим свет истины, для сердца — теплота любви».

Все это — философские принципы, в которых много истины, в которых все, пожалуй, истина, — кроме одной, по-видимому, совершенно второстепенной, не выдающейся на первый план мысли, мысли о «потерянных, напрасных и, может быть, погибельных трудах». Все остальное не новость, все остальное встречаем мы в мыслителях, как Хомяков, Киреевский, отец Феодор (я напоминаю только о ближайших к нам) — и видим, что оно не ведет ни к отрицанию свободы общественной, ни к отрицанию испытующего духа в философии, а, напротив, придает только всем этим возвышенным стремлениям силу, прочность, центр. Но эти высокие основы — может быть по сущности своей представляют собою такую высокую и острую крутизну, на которой в желаемом равновесии могли удерживаться только глубочайшие христианские мудрецы первых семи веков и весьма немногие изсовременных,наследовавшиеотнихнебукву,котораямертвит, а дух, который животворит. Немногие дошли до высоты воззрения, потребной для простой и великой в простоте своей мысли о. Феодора, что для Христа человеческий разум вовсе не так ничтожен, как для некоторых поборников застоя и насильственного единства, для нескольких духовных централизаторов, которым всякие пути, уклоняющиеся от буквы, пред-

ставляются «усилиями потерянными, трудами напрасными, а

может быть, и погибельными». Централизаторы, приверженцы буквы — странная ирония! — становят свой собственный разум, т.е. свое личное, скованное понимание буквы, мерилом путей великой и таинственно неуследимой силы, и, — не зная ниеепоследующихпроявлений,ниееконечныхцелей, —про- износят с высоты присвоенного себе авторитета приговор всяким путям, кроме тех, которые условлены их буквою... Вред, происходящий от такого произвольного, хотя вместе и рабски буквального указания путей, ужасен и в области мышления, и в области искусства, и в области жизни. Много ли, повто-

583

А. А. Григорьев

ряю, найдется Хомяковых, Киреевских, отцов Феодоров? Мы были свидетелями страшного, трагического события, которое было прямым результатом воздействия страшной централизаторской теории на глубокую и впечатлительную, но неясную и тревожную натуру высокого художника Гоголя. Его сомнение в духовном значении его деятельности, его смерть...

не страшный ли это урок — но не миру, который лишился в нем великого органа любви и света, а централизаторам, если б они в гордости своей были доступны каким-либо урокам? В высшей степени замечательно в его несчастной «Переписке» то письмо к какому-то изуверу-мраколюбцу, в котором поэт отстаивает значение арены, на которой посильно служил он правде, красоте и любви, — значение театра. Есть избранные, необыкновенно ясные души, которых мрак вовсе не касается, которым не может представиться и самого вопроса о ложности и погибельности стремлений человека к правде, красоте и любви, если эти стремления суть действительно стремления. Такова была, например, ясная и светлая душа Жуковского, которого самые мистические размышления ни разу не доводили до сомнения в значении высших стремлений человеческих, который в письме своем к Гоголю боится и колеблется произнести суд даже над деятельностью германского поэта, радикально противоположною его собственному жизненному и поэтическому воззрению15. Но Гоголь, именно потому, что был несравненно глубже Жуковского по натуре, несравненно способнее к энтузиазму и фанатизму, решительно испугался «погибельных» путей — испугался до того, что ни собственный его глубокий ум, ни внушения автора «Трех писем к Гоголю» не могли его успокоить16. В письме, например, к мраколюбцу он, видимо, мучительно борется со страшным для него взглядом, подозревая в то же самое время самого себя в борьбе с истиною. Тогда как дело решалось очень просто. Мраколюбец вопиял на театр по букве, а не по духу великих мудрецов и учителей, во время которых театр уже утратил всякое серьезное значение и которых вражда была враждою серьезных и глубоко смотрящих на жизнь мыслителей против

584

РАЗВИТИЕ ИДЕИ НАРОДНОСТИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СО СМЕРТИ ПУШКИНА

дела, потерявшего всякое живое значение и получившего значение праздной и даже развратной потехи властолюбия, сладострастия и порока. Одним словом, это была борьба духа с плотью, с мертвою, отжившею и извращенною буквою, тогда как у наших мраколюбцев стало это борьбою мертвой буквы против живой жизни.

«Маяк» хотел противодействовать ложному просвещению и безнравственности, но то, во имя чего он противодействовал, его собственные просвещение и нравственность, были чисто его, чисто субъективные, прикованные к мертвой букве, понятия. С такого рода понятиями он, чем дальше шел, тем больше и больше расходился с живою жизнью. Начавши довольно умеренно, с принципов, которые сами по себе совершенно истинны, он еще — до загоскинского письма — в приложениях принципов к делу обличился уже в своей полной несостоятельности. Свое собственное старческое несочувствие к явлениям жизни он счел за проведение высоких идей...

Вот с чем, между прочим, выступал он еще в 1840 году, еще до письма Загоскина.

В книге IV, обвинивши (стр. 185) литературу нашу во-

обще в том, что ей недостает философии, религиозности, народности, уничтоживши значение Жуковского, хотя по какойто непоследовательности искупленное, впрочем, с избытком в 1845 году, обвинениями в деизме, — сохранивши еще уважение к старым писателям и к Карамзину, критик доходит наконец до Пушкина:

«Что мне будет, — говорит он («Маяк», 1840, ч. IV, стр. 188), — если я не обинуясь скажу, что тот, кто призван был воссоздать русскую поэзию, именно тот уронил ее, по крайней мере десятилетия на четыре, — это Пушкин. С огромным призванием быть оракулом человечества, он удовольствовался славой ювелира, оставил нам несколько томов чудных поэти-

ческих игрушек и почти ничего бессмертного. Пожалуйста, не сердитесь! Выслушайте, я дело говорю.

Первый стих его, могучий, умный, звучный — возбудил общий восторг и удивление. Литературные старики на руках

585

А. А. Григорьев

его носили, молодежь гурьбой бежала за ним, осыпая знаками удивления и восклицания (!). Писать стихи ему ничего не стоило: это была живая фабрика чудных стихов. Слава готова к чему ученье и труд? И Пушкин не воспользовался всеми предоставленными ему средствами учения и просвещения, он сам намекнул об этом в своем «Портрете». Дух, вылившийся по духу его времени, когда господствовали библейские общества и либерализм, два противные, неразлучные элемента (!!!), увлекся в молодости легкомыслием, свободой, разгулом приятелей, молодежи, встретил на пути преграды, плотины — вспенился, думал было волной перекатиться че-

рез них и разлился — олицетворенной эпиграммой. Просто его захвалили до полусмерти.

Не ищите у Пушкина философии. Он не знал ее. Природ-

ный ум, или лучше остроумие, способное направляться во все стороны, никогда не заменит философии. Пушкин не всегда верныйслугаистине;поэтическихсофизмов,парадоксовунего много. Все это скрыто под блеском и красотой стиха. Не ищите уПушкинарелигиозности —егоумелиотвратитьотнее.Абез этих двух жизненных элементов не может быть жизни и в произведениях. Только в последних его произведениях мелькает что-то похожее на религиозность, и поэтому-то нельзя доволь-

но оплакать, что Пушкин сам не успел поправить того, что сам же испортил в молодости.

Что касается до народности, Пушкин был бы поэт по превосходству русский, если бы по недостатку искусственного просвещения разума, особливо образования сердца и воли, развития и оживления чувства, т.е. по недостатку мате-

риалов, умственного капитала для творчества, несмотря на значительный дар творчества от природы, — был бы, говорю, Пушкин великий поэт народный, если бы по всему этому не увлекся за Жуковским в подражание иноземному, особливо Байрону,сходномуснимпопревратностямжизни,борьбесобществом, но который далеко превосходил Пушкина ученостью и знанием тайн человеческого духа и сердца, чего Пушкин, как нефилософ, никогда не изучал. Пушкин был пейзажист, Бай-

586

РАЗВИТИЕ ИДЕИ НАРОДНОСТИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СО СМЕРТИ ПУШКИНА

рон — исторический живописец. Что Пушкин видел, то мастерски схватывал и верно и красиво писал, но он схватывал только внешнее в человеке и обществе. Человеческие фигуры на его пейзажах — вещь второстепенная. Не знаю, понятно ли я говорю, но больше разъяснять некогда.

Пушкин, как и Байрон, был сух, колюч, блестящ, могуч:

животворной теплоты, любви ни в том, ни в другом. Оба они больше разрушали, чем созидали, больше отрицали, чем полагали. Удивительно ли, что все преклонилось пред ними, все увлеклось за ними? — подражатели разом поймали механизм пушкинского стиха, манеру, скорбь и вопли его гения, не туда направленного: но эти вопли приняли за разочарование, тоску, безнадежность самого Пушкина, — за необходимую принадлежность всякого великого поэта. Кому не хотелось быть великим без великих дарований и трудов? — и вот в современной нашей поэзии много стихов прекрасных, есть даже лучшие, чем у самого Пушкина, но нет в них философии, ни религиозности, ни народности, нет света, тепла, жизни,

нет поэзии; а только безжизненный, красивый стихотворный труп. — Надо ждать нового Пушкина. Между нынешними певцами почти ни одного нет; он еще зреет... Пушкин! кто бы ты ни был, сознающий уже в себе его крылья, его могучесть — остановись! не читай своих стихов приятелям, не показывай их журналистам. Не пиши теперь много, не исписывайся прежде времени; ты пока еще теперь маленький резервуар и скоро опорожнишься! родником, кто только призван быть им, делаются в половине жизни. Сохрани же девственность и свежесть поэтических сил твоих! изучай словом и делом философию, религию, народность. Подчини свою волю строгой формуле повиновения. Спасай свое сердце от всего порочного. Разум свой просвещай истиной, чувство внушением красот природы, откровения и искусства; но с последним будь осторожен, не увлекайся ложными образцами: изучай, сравнивай всех, но никому не подражай», и т.д.

Я не останавливаю читателей на поразительном сходстве упреков, делаемых «Маяком» Пушкину, сходстве, простира-

587

А. А. Григорьев

ющемся до тождества самых выражений, — с упреками, делаемыми поэту в наше время прогрессистами-теоретиками и обскурантами-теоретиками... Дело в том, что как «Маяк» 1840 года, так и теоретики наших дней равно приступают к жизни с готовыми мерками, — и поневоле становятся к ней и к отражению ее, литературе, в отношение чисто отрицательное.

Я нарочно беру теории «Маяка» в первую его эпоху, — в ту эпоху, когда они еще не глядят с одной стороны на одиннадцатую версту17, как «Маяк» 1844 и 1845 годов, и не отвращают еще от себя гебертизмом «Домашней беседы». От приводимых мною мест далеко еще до удивительных статей о Пушкине г. Мартынова, до обвинения всех писателей наших в деизме и пантеизме, до сближения литературы с периодом энциклопедистов. Но все эти последующие «прелести», принадлежащие к области одиннадцатой версты или «Домашней беседы», заключаются уже, как бы в зерне, в первоначальных критических статьях «Маяка».

Чтоонинезаключаются,каквзерне,втехпринципах,которых «Маяк» хвалился быть представителем, на это лучшим доказательством будет развернуть любую из статей Хомякова, Киреевского или отца Феодора...

Мрак был последствием чисто субъективной теории издателей и примеси ее к принципам. Примесь эта тем была вреднее, чем серьезнее были принципы, ибо тем более вводила в искушение. Самое славянофильство, из уважения к принципам, не разделилось явно, резко с «Маяком», не только сначала, но даже и впоследствии. Позволяя себе иногда отметить фальшивый тон в сочинениях г. Муравьева18, оно как будто не смело вступить в открытую борьбу с теориями г. Бурачка, ибо, по странному ослеплению, считало так же, как «Маяк» и его адепты, своим родоначальником Шишкова...

«Маяк» был чистым органом шишковизма или петербургского славянофильства. Отличительным свойством этого направления было отрицательное отношение ко всему современному, — стремление насильственно удержать старое, — одним словом, не консерватизм, а чистый застой. Застой этот,

588

РАЗВИТИЕ ИДЕИ НАРОДНОСТИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ СО СМЕРТИ ПУШКИНА

старчески бессильный, призывает к себе на помощь принципы весьма важные и существенные, но и самые принципы, профанируемые с самого начала приложением на защиту застойной тины, постепенно профанировались все более и более и дошли наконец до гебертизма «Домашней беседы».

Да и не могло быть иначе. Вот как с самого же начала глядел «Маяк» на современность и ее орган — литературу.

«Ежели, — говорит в той же статье критик, — образцы поэзии, с одной стороны, неверно направленные, а с другой превратно, поверхностно понятые и исключенные, прямо вели к упадку нашу поэзию, то теории, учения, суждения о поэзии, окончившиеся отрицанием всяких правил и законов,

окончательно довершили упадок всей литературы и довели ее до нынешнего разжиженного состояния» («Маяк», 1840,

т. IV, стр. 190).

«Маяк» предполагал литературу в упадке — и только что на первый раз приличия ради не жаловался с адмиралом Шишковым на то, что молокососы осмеливаются судить о Хераскове — и серьезные, существенные принципы заставлял служить таким вздорным преданиям, как Бургиева «Риторика»19, забвение которой считал отрицанием «всяких правил и законов», и как вся наша высокоторжественная литература XVIII века, в уклонении от которой он видел ны-

нешнее разжиженное состояние литературы. Великие и серьезные принципы брались литературными Фамусовыми только напрокат, только на защиту дорогой им эпохи «выдуманных» сочинений. «Маяк» с самого же начала вопиет на то, что «целью всех изящных произведений поставили един-

ственно удовлетворение эстетическому вкусу, не подчиняя их никаким другим условиям…» Под другими условиями разумелись, конечно, известные, китайски определенные нравственные понятия. А как только какая бы то ни было теория, не только теория застоя, но положительно какая бы то ни было, хотя бы теория самого крайнего прогресса, начнет приступать к жизни и ее органу — искусству, с какими-либо своими требованиями, а не с теми, которые в них заключа-

589

А. А. Григорьев

ются, т.е. не с эстетически жизненными, — так она тотчас же станет к знаменательнейшим явлениям искусства и жизни в то отрицательное отношение, в котором пуритане, например, находились к Шекспиру, а наши теоретики разных сортов к Пушкину, — все от г. Бурачка до г. Дудышкина, от г. -бова до г. Аскоченского и г. Гымалэ20.

Теория же застоя, разумеется, не остановится, да и не может остановиться ни перед какими безобразиями. От признания эстетических требований «Маяк» ведет все бедствия, постигшие несчастную российскую словесность.

«Отсюда, — говорит критик (ibidem), — все пороки, резни,оргии,преступничество,каторжники,цыгане,разбойники, пираты, контрабандисты, жиды, шулеры, все мерзости человечества поступили в число материалов для изящных произведений. Все наши литераторы поголовно не изучали философии научным образом*, всесторонне, а приняли на слова этот и другиегерманскиеэстетическиезаконыизтретьихиличетвертых рук, как символ литературной веры, и проявляли эти теории словом и делом, учением и образцами».

Какими образцами проявлял «Маяк» свои теории — открывается уже из этой же самой статьи. Образцами являются Булгарин в своих романах и повестях, Греч в своей «Черной женщине», Степанов в «Постоялом дворе» и в особенности г. Башуцкий — последний в особенности, ибо первые признаются образцами далеко не совершенными.

Итак, — вот какими шаткими опорами должен был «Маяк» подкреплять свои теории в действительности. Действительность же вся, кроме «Маяка», эти опоры отвергала.

К тому, в чем действительность видела руководящее выражение своих сил, к настоящей, не выдуманной литературе, «Маяк» сразу же стал в отрицательное, укорительное и об-

*  Далась же эта несчастная философия (разумеется, по Баумейстеру, как

«Риторика» по Бургию) — и далась не только литературным Фамусовым, а людям повыше. Попрекнул же недавно Белинского незнанием философии (тоже явно незнанием по Баумейстеру, — или по Бавмейстеру) — человек

во многом передовой, г. Погодин. Эти упреки нечто вроде застарелой бо-

лезни.

590

Тут вы можете оставить комментарий к выбранному абзацу или сообщить об ошибке.

Оставленные комментарии видны всем.